Владимир Лазовик – Тело-миллионник (страница 6)

"Я тебе…!" – рык, полный ненависти.

Звук удара. Всхлип женщины.

"Пожалуйста…"

Кит почувствовал ледяную волну страха и бессилия, захлестнувшую его с головой. Он дернулся так резко, словно его ударило током, отрывая пальцы от стены. Видение исчезло, оставив его тяжело дышащим посреди собственной гостиной. Рука горела холодом.

Он отшатнулся от стены, прислонился спиной к дверному косяку, чтобы не упасть.

«Так и есть,» – выдохнул он. «Дело в касании».

Подтверждение гипотезы не принесло облегчения. Наоборот, стало только страшнее. Это не случайность. Это механизм. Простой, как нажатие кнопки. Прикоснись – и получишь дозу чужой агонии.

И тут же пришла другая мысль, странная, отстраненная, почти академическая. Он вдруг осознал, как редко люди на самом деле касаются стен в своей повседневной жизни. Мы ходим мимо, сидим рядом, но целенаправленно прикасаемся к стенам не так уж часто. Разве что опираемся, ищем выключатель, вешаем картину… Словно существует негласный, подсознательный барьер. Словно инстинктивно мы избегаем этого контакта с неподвижной, молчаливой памятью места.

А он теперь… он теперь знал, почему этот барьер может существовать. И его собственный барьер был сломан. Каждый предмет, каждая поверхность вокруг него потенциально могли стать окном в чей-то персональный ад. Нужно было лишь прикоснуться.

Кит медленно сполз по косяку на пол. Знание было страшнее неизвестности.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на стену напротив. Ту самую стену, которая только что швырнула его в чужой кошмар. Рука все еще помнила холод обоев и ледяной ужас видения.

Мысли метались. Бросить? Сделать вид, что ничего не было? Сбежать из этой квартиры? Начать носить перчатки круглосуточно? А работа? Как работать с клиентами, если боишься случайно коснуться подлокотника кресла или дверной ручки в их доме? Как помогать Валентине, если ее стены кричат от боли ее матери?

«Или он начинает ее бить, когда я прикасаюсь?» – эта мысль была особенно мерзкой. Словно он, Кит, своим прикосновением запускал этот цикл насилия в прошлом, снова и снова проигрывая запись. Как будто стены – это старая кинопленка, а его касание – кнопка Play. Это не меняло прошлого, конечно, но делало его соучастником просмотра, снова и снова погружая его в этот момент ужаса. Не важно, как именно это работает. Важно, что это есть. Эта боль, застывшая во времени, как насекомое в янтаре.

Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные руки психолога, которые должны были помогать, направлять, поддерживать. А теперь они стали ключом к чужим страданиям. Проклятие. Его эмпатия, всегда бывшая его главным инструментом и его же ахиллесовой пятой, вышла на какой-то запредельный, физический уровень.

И что теперь? Запереться? Спрятаться? Позволить этому страху парализовать себя?

Он вспомнил лицо Валентины – ее растерянность, ее пустоту. Вспомнил Андрея с его застарелой обидой. Вспомнил Евгению с ее липким страхом. Он помогал им. Медленно, трудно, но помогал. Это была его работа. Его призвание, как бы пафосно это ни звучало.

А та женщина из видения? Она была реальна. Ее боль была реальна. Пусть это случилось давно, пусть это просто «память стен»… Но разве от этого ее страдание становится менее значимым? Он, Кит, стал его свидетелем. Единственным свидетелем, возможно. И что, просто отвернуться? Сказать: «Это не моя проблема»?

«Эмпат хренов,» – пробормотал он с горькой усмешкой. Да, именно так. Он не мог просто так оставить это. Не мог зная, что хранится в этих стенах, просто жить дальше, старательно их не касаясь. Это было бы предательством. Предательством той женщины из прошлого. Предательством самого себя, своих принципов.

Что, если… что, если можно не только видеть, но и что-то сделать? Звучало бредово. Как он мог повлиять на прошлое, застывшее в стенах? Но если он может чувствовать эту боль, может ли он ее как-то… облегчить? Нейтрализовать? Рассеять? Впитать в себя, как он впитывал эмоциональную грязь своих пациентов?

Идея была безумной. И опасной. Что станет с ним, если он попытается вобрать такую концентрированную агонию? Вчерашние видения были секундными вспышками, но и они выбили его из колеи. А если погрузиться в это намеренно? Надолго? Что это сделает с его разумом? С его телом? Вчерашняя мысль о том, что он сам может стать ретранслятором, показалась детской страшилкой по сравнению с этим.

Но альтернатива – жить в страхе, избегая прикосновений, зная, что рядом, за тонкой преградой обоев, кто-то снова и снова переживает ужас – была еще хуже. Это было бы медленным самоубийством души.

Он поднялся с пола. Подошел к кухонному столу, допил залпом остывший, отвратительный кофе. Посмотрел на часы – времени до первого клиента еще было достаточно.

Решение пришло само собой. Тяжелое, пугающее, но единственно возможное для него. Он должен попробовать. Не ради эксперимента. Ради той женщины. Ради себя.

Кит медленно подошел к стене. Той самой. Остановился. Глубоко вдохнул, выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он не знал, что будет делать, когда видение начнется. У него не было плана. Была только решимость не быть пассивным наблюдателем. Не отдергивать руку через секунду. Попробовать… что-то. Остаться там. Выдержать. Может быть, что-то изменить внутри себя, если не снаружи.

Он снова поднял руку. Пальцы замерли в сантиметре от обоев. Взгляд был прикован к стене, но видел он уже не обои, а тусклый свет лампочки и забившийся в угол силуэт.

«Хорошо,» – шепнул он в пустоту квартиры. «Давай попробуем».

И он прикоснулся. На этот раз – всей ладонью. Плотно прижав ее к прохладной поверхности. Готовый ко всему. Или думающий, что готовый.

Ладонь легла на стену, и мир вокруг Кита не просто моргнул – он растворился, схлопнулся, втянув его в себя, как черная дыра. В ушах зазвенело от резкой смены давления. Он стоял посреди той же комнаты, что и в прошлых видениях, но теперь ощущение присутствия было абсолютным, всепоглощающим.

Воздух был густым, тяжелым. Резкий, едкий запах дешевого табака смешивался с кисловатым перегаром вчерашнего алкоголя – пустые бутылки из-под пива и водки валялись у ножки дивана, покрытого прожженным пледом. Но сквозь эту завесу грязи и уныния пробивался другой запах – слабый, почти неуловимый аромат хозяйственного мыла и хлорки. Кит огляделся. Пол был вымыт, хоть и местами виднелись старые, въевшиеся пятна. На небольшом столике у окна стояла ваза с увядшими полевыми цветами – трогательная и неуместная попытка привнести жизнь в это царство упадка. Дешевые занавески на окнах были чистыми, но старыми, с парой аккуратно заштопанных дыр. Пыли почти не было, если не считать слоя на старых книгах, сваленных на верхней полке допотопного серванта. Кто-то явно пытался бороться с энтропией этого места, поддерживать хотя бы видимость порядка и чистоты, как последний рубеж обороны перед полным хаосом. Женщина. Это чувствовалось в каждой мелочи.

А потом он увидел их. Мужчина – тот самый, багроволицый, в засаленной майке – стоял посреди комнаты, его кулаки были сжаты, лицо перекошено от ярости. Он что-то кричал, слова были неразборчивы, сливались в сплошной поток агрессии. Женщина – худенькая, бледная, с растрепанными светлыми волосами – стояла у окна, спиной к нему, обхватив себя руками. Она не плакала, но ее плечи мелко дрожали. Казалось, она просто ждала неизбежного.

Кит ощутил волну адреналина, смешанного с яростью и страхом. Это было невыносимо – стоять здесь, быть невидимым свидетелем, пока разыгрывается эта сцена.

"Эй! Оставь ее!" – крикнул Кит, его голос прозвучал глухо, неестественно в этом чужом пространстве. Он сделал шаг вперед, но ноги показались ватными, словно он шел сквозь густой кисель.

Никакой реакции. Мужчина продолжал кричать, женщина – дрожать. Они его не видели, не слышали. Он был призраком в их трагедии.

"Я сказал, отвали от нее, ублюдок!" – снова крикнул Кит, вкладывая в голос всю свою злость, все свое бессилие. Он не отрывал ладонь от невидимой стены, которая связывала его с этим местом, чувствуя ее прохладу даже здесь.

Мужчина сделал шаг к женщине. Ее плечи дрогнули сильнее.

Кит хотел броситься между ними, закрыть ее собой, но не мог сдвинуться с места. Он был заперт в роли наблюдателя. Но он продолжал кричать, выплескивая свой гнев, свое отчаяние, свою эмпатию, направляя ее как луч на эти две фигуры. Он кричал до хрипоты, до боли в горле, не обращая внимания на то, что его не слышат. Он просто не мог молчать. Он держался за стену, как за якорь, не позволяя видению вышвырнуть его обратно.

Прошла минута. Две. Мужчина все так же нависал над женщиной, но его крики стали как будто тише, менее отчетливыми. Женщина все еще дрожала, но ее силуэт… он начал слегка колебаться, как изображение на старой пленке.

И тут Кит заметил странное. Фигуры начали терять плотность. Сначала едва заметно, по краям, словно их окутывала легкая дымка. Потом все быстрее. Мужчина, его багровое лицо, его сжатые кулаки – все стало прозрачнее, как будто растворяясь в затхлом воздухе комнаты. Женщина у окна тоже начала таять, ее дрожащие плечи превращались в размытое пятно. Запах табака и алкоголя стал слабее, уступая место странному, ни на что не похожему запаху – пыли, времени и чего-то еще, неуловимо-печального.