Владимир Лазовик – Тело-миллионник (страница 8)

Он встал с кровати. Подошел к аптечке в ванной, достал перекись, вату, пластырь. Аккуратно обработал рану на руке, стараясь не смотреть на жуткую кирпичную текстуру под кровью. Заклеил ее широким пластырем. Боль под лопаткой никуда не делась, но он решил пока игнорировать ее.

Нужно было собираться. Скоро придет Андрей. А потом – Евгения. А после них… возможно, он снова навестит Валентину. Не как психолог. А как… кто? Чистильщик? Экзорцист поневоле? Он не знал. Но он знал, что должен попробовать. Он был эмпатом. Эмпатом хреновым, который теперь носил чужие стены и кости на собственном теле. И, кажется, это было только начало.

Глава 4. Перчатки и шрамы

Утренний кофе был выпит, рана на руке обработана и скрыта под пластырем, решение – принято. Но с принятием решения не пришел покой. Кит стоял перед шкафом, и привычный выбор одежды превратился в стратегическую задачу. Футболки, рубашки с коротким рукавом – все это теперь было под запретом. Любая случайность, любое неосторожное движение могло привести к контакту.

Он выбрал плотную темно-серую водолазку с высоким воротом, которая скрывала шею и большую часть предплечий. Поверх – свободный темный кардиган с длинными рукавами. Брюки – обычные, но он подсознательно выбрал те, что поплотнее. Это было похоже на создание брони, тонкой, тканевой, но все же брони против мира, который внезапно стал тактильно опасен.

И главный элемент новой экипировки – перчатки. Он достал из ящика комода пару тонких кожаных перчаток черного цвета. Не зимние, скорее демисезонные, но плотно облегающие руку. Кит медленно натянул их. Ощущение было странным, непривычным. Кожа перчаток стала барьером между ним и миром. Гладкая, прохладная, она глушила ощущения, создавала дистанцию. Он сжал и разжал кулаки. Движения были чуть скованными, но приемлемыми. Теперь случайное касание стены, дверной ручки, подлокотника кресла не приведет к немедленному погружению в чужой ад. По крайней мере, он на это надеялся.

Он посмотрелся в зеркало. Высокий мужчина в темной, почти полностью закрытой одежде и перчатках. Выглядело немного странно для приема пациентов дома, но не настолько, чтобы вызвать откровенные вопросы. Можно списать на легкую простуду, на желание создать более формальную атмосферу, на эксцентричность, в конце концов. Главное – это давало ему иллюзию контроля. И скрывало широкий пластырь на правом предплечье. Костяной отросток под лопаткой не был виден под слоями одежды, но Кит постоянно чувствовал его присутствие – тупой, ноющей болью и холодным знанием того, что там.

Сегодняшние приемы должны были пройти у него дома. Андрей, а затем Евгения. Это немного успокаивало. Его квартира, его территория. Он знал ее историю (или думал, что знал, до вчерашнего дня). И теперь, с перчатками, он чувствовал себя… не то чтобы в безопасности, это слово больше не подходило к его реальности, но… чуть менее уязвимым. Он мог сосредоточиться на работе, не вздрагивая от каждого шороха, не боясь прислониться к стене. Расслабленным его состояние назвать было нельзя – под внешней оболочкой спокойствия все еще бурлил котел из страха, отвращения к собственным изменениям и мрачной решимости. Но по сравнению с утренней паникой, это было почти дзен-буддизмом.

Он прошел в гостиную, которая служила ему и кабинетом. Два кресла друг напротив друга, журнальный столик между ними. Он машинально поправил стопку книг на полке, стараясь касаться их только кончиками пальцев в перчатках. Сел в свое рабочее кресло. Кожа перчаток чуть скрипнула о подлокотник. Глубоко вздохнул. Нужно было собраться. Через полчаса придет Андрей. И Кит должен был быть для него психологом, а не человеком, чье тело начало необъяснимо и жутко меняться под грузом чужих страданий. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать образ фаланги пальца на своей спине и кирпичной кладки под пластырем на руке. Работа ждет. И его новая, странная миссия – тоже.

Ровно в назначенное время раздался звонок в дверь. Не настойчивый, не робкий – один аккуратный, почти запрограммированный нажим. Кит глубоко вздохнул, мысленно надевая маску спокойного профессионализма поверх бурлящего внутри хаоса, и пошел открывать.

На пороге стоял Андрей. Тридцать семь лет, ровесник Кита, но выглядел он старше и… изношеннее. Не физически – морщин было немного, волосы аккуратно подстрижены, – а как-то внутренне. Он был одет в тщательно отглаженную светло-голубую рубашку, застегнутую на все пуговицы, включая верхнюю, и темные, чуть мешковатые брюки. Классический образ «хорошего парня», старательно поддерживаемый, но лишенный всякой индивидуальности, словно униформа.

Плечи его были чуть сутуловаты, будто он нес на них невидимый, но тяжелый груз – груз своих обид и разочарований. Голова слегка наклонена вперед. Когда Кит открыл дверь, Андрей поднял глаза – взгляд был быстрым, цепким, но почти сразу скользнул в сторону, избегая прямого контакта. В его глазах Кит уловил смесь застарелой горечи, плохо скрытой надежды (иначе зачем бы он приходил?) и уже готового ко всему скепсиса. Он словно заранее ожидал подтверждения своей теории о несправедливости мира.

"Здравствуйте, Никита Сергеевич," – голос был ровным, но немного напряженным, лишенным живых интонаций. Он протянул руку для рукопожатия, но тут же осекся, заметив перчатки Кита. На его лице мелькнуло мимолетное замешательство, легкая тень подозрения или просто удивления, но он быстро это подавил, опуская руку. Профессиональная привычка к анализу невербальных сигналов у Кита сработала автоматически, но теперь к ней примешивалось новое, тревожное ощущение – он словно чувствовал эту волну замешательства, исходящую от Андрея, как статическое электричество.

"Здравствуйте, Андрей. Проходите," – Кит отошел в сторону, пропуская его в квартиру.

Андрей шагнул внутрь как-то боком, неуверенно. Он быстро оглядел прихожую, его взгляд задержался на стопке книг, потом на закрытой двери в спальню. Движения были скованными, он словно боялся что-то задеть или нарушить невидимые границы. Он снял легкую куртку, аккуратно сложил ее и вопросительно посмотрел на Кита, ожидая указаний, куда ее деть. В этом тоже читалась его пассивность, нежелание брать инициативу даже в мелочах.

"Вешайте сюда," – Кит указал на крючок на стене, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и буднично.

Они прошли в гостиную. Андрей сел в кресло для клиента – не развалился, а именно сел, почти на краешек, выпрямив спину. Руки он положил на колени, пальцы нервно переплелись. Он снова избегал прямого взгляда, рассматривая рисунок на ковре у своих ног.

Кит сел напротив, чувствуя прохладную кожу перчаток на подлокотниках своего кресла. Он смотрел на Андрея и видел не просто клиента с проблемой. Он видел человека, запертого в своей собственной ментальной конструкции. Видел обиженного ребенка в теле взрослого мужчины. Чувствовал исходящую от него ауру глухой фрустрации, одиночества и подспудной злости, тщательно прикрытой маской вежливой «хорошести». Эта аура была почти осязаемой, она давила, наполняла комнату тяжестью невысказанных претензий к миру. И Кит, с его обострившейся до физического уровня эмпатией, ощущал это давление особенно остро, словно сидел рядом с источником низкочастотного гула, который выматывал и вызывал глухое беспокойство. Он должен был помочь Андрею услышать этот гул в себе самом, но сделать это, не разрушив его окончательно, было задачей ювелирной точности. Особенно сейчас, когда его собственные внутренние демоны были так близко.

Кит начал сеанс с обычных вопросов о том, как прошла неделя, но Андрей быстро перешел к тому, что его волновало больше всего. Он ерзал в кресле, взгляд его бегал по комнате, избегая глаз Кита.

"В общем… я попробовал," – начал он с вызовом, словно защищаясь заранее. "Помните, мы говорили… проявить инициативу? Не ждать у моря погоды?"

"Помню," – кивнул Кит, сохраняя нейтральное выражение лица. "Расскажите".

"Ну, я… есть у нас на работе девушка. Лена. Из соседнего отдела. Симпатичная… вроде нормальная, не из этих… ну, вы поняли. Не фифа". Он произнес это так, будто «не фифа» было высшей похвалой и гарантией успеха. "Я решил… пригласить ее на кофе после работы".

Он замолчал, собираясь с мыслями или смелостью. Пальцы на его коленях сжались сильнее.

"Я готовился," – продолжил он, и в голосе прозвучала нотка обиды, словно сам факт подготовки уже должен был гарантировать результат. "Я продумал, что скажу. Как подойду. Выбрал момент, когда она была одна у кулера. Подошел… Поздоровался… Она улыбнулась". Он сделал паузу, как бы подчеркивая этот обнадёживающий факт.

"Я спросил, как у нее дела, она ответила – нормально. Поболтали пару минут… ну, ни о чем. О погоде, о новом проекте… Я видел – она не спешит уходить. Значит, вроде как… интерес есть?" – он вопросительно посмотрел на Кита, ища подтверждения своей интерпретации. Кит молча кивнул, предлагая продолжать.

"И я… я сказал. Так и сказал: 'Лена, может, выпьем кофе после работы? Тут рядом неплохая кофейня открылась'. Я старался говорить спокойно, уверенно. Как вы советовали. Не мямлить".

"И что она ответила?" – мягко спросил Кит.

Лицо Андрея помрачнело, плечи снова опустились. "Она… замялась. Сказала: 'Ой, Андрей, спасибо большое за приглашение, это очень мило, но… я сегодня не могу. У меня планы'. И улыбнулась так… виновато, знаете?"