Владимир Лазовик – Тело-миллионник (страница 10)

Андрей молчал, обдумывая. Эта мысль была для него новой, непривычной. Он привык измерять себя только через реакцию других. Он шумно выдохнул.

"Может быть…" – неуверенно произнес он.

"Давайте вернемся к Лене и Витьку из IT," – Кит снова сменил направление. "Вы видели, как она смеялась с ним, и сделали вывод, что с ним она 'не замотанная', в отличие от вас. Вы уверены, что знаете, о чем они говорили? Может, он рассказал удачный анекдот? Или они обсуждали рабочую проблему в шутливой форме? И значит ли ее смех автоматически, что она предпочтет его вам в романтическом плане?"

"Не знаю…" – Андрей пожал плечами, но уже без прежней уверенности. "Но выглядит это именно так".

"Выглядит – да. Наш мозг очень любит достраивать картину, особенно когда мы ищем подтверждение своим страхам," – пояснил Кит. "Мы видим улыбку – и додумываем флирт. Видим отказ – и додумываем отвержение нашей личности. Мы часто становимся заложниками собственных интерпретаций. Андрей, попробуйте на минуту допустить мысль, что отказ Лены – это просто отказ Лены на конкретное предложение в конкретный момент. Не приговор вам как мужчине. Не доказательство ее 'испорченности'. Просто… событие. Одно из многих. Как вы себя почувствуете, если посмотрите на это так?"

Андрей долго молчал. Он смотрел в окно, его челюсти были слегка сжаты. Кит видел, как в нем идет внутренняя борьба. Признать эту точку зрения – значило отказаться от привычной, хоть и болезненной, картины мира. Значило взять на себя часть ответственности за свои чувства и реакции. Это было трудно.

"Не знаю," – повторил он наконец, но уже другим тоном. Не таким категоричным. Более задумчивым. "Странно как-то… Если это так… то… на что тогда злиться?"

"Может быть, и не нужно злиться?" – мягко предположил Кит. "Может быть, можно почувствовать грусть? Разочарование? Но не глобальную катастрофу. А потом… попробовать еще раз? С кем-то другим? Или даже с Леной, но позже, когда ситуация изменится?"

Кит видел, что зерно сомнения было посеяно. Андрей все еще был напряжен, его тело выдавало внутренний дискомфорт, но взгляд стал менее затравленным, более осмысленным. Он глубоко вздохнул, как будто впервые за долгое время его легкие наполнились воздухом без примеси обиды. Работа только начиналась, но лед тронулся.

Сеанс с Андреем подошел к концу. Он уходил не таким просветленным, каким, возможно, хотел бы его видеть Кит, но определенно другим. Задумчивым, менее колючим, с проблеском сомнения в своей железобетонной картине мира. Прощаясь, Андрей даже мельком встретился с Китом взглядом – прогресс, пусть и маленький. Он забрал свою аккуратно сложенную куртку и тихо вышел, оставив после себя лишь легкое эхо своей фрустрации и… надежды.

Кит закрыл за ним дверь и на несколько минут остался стоять в прихожей, прислонившись спиной к двери. Сеанс вымотал его. Не только интеллектуально, но и эмоционально. Чувствовать чужую боль так остро, как он начал ее чувствовать, было истощающим, даже несмотря на перчатки, которые, казалось, лишь немного приглушали фоновый шум чужих эмоций, но не убирали его совсем. Он чувствовал себя опустошенным, словно отдал Андрею часть своей энергии, чтобы помочь ему пробить брешь в его защитной стене.

Он снял перчатки, потер руки. Кожа под ними была влажной. Пластырь на предплечье неприятно напоминал о себе. Боль под лопаткой тоже никуда не делась – тупая, ноющая, постоянное напоминание о цене его новой «способности».

Нужно было переключиться. Через час придет Евгения. Совершенно другая история, другой клубок страхов и боли. Если Андрей строил вокруг себя стены из цинизма, то Евгения жила в постоянном тумане тревоги, боясь каждого шороха, каждого намека на возможную потерю.

Кит прошел на кухню. Механически сполоснул чашку из-под утреннего кофе, налил себе стакан воды. Пить не хотелось, но нужно было восстановить баланс. Он посмотрел на коробки с пиццей, оставшиеся с вечера. Есть тоже не хотелось. Аппетит пропал на фоне утренних событий и рабочего напряжения.

Он вернулся в гостиную. Поправил подушки на кресле, где сидел Андрей, словно стирая его энергетический след. Проветрил комнату, впустив струю свежего, прохладного воздуха. Нужно было очистить пространство – и физически, и ментально – перед приходом следующего клиента.

Он сел в свое кресло, снова надел перчатки. Закрыл глаза. Попытался отстраниться от переживаний Андрея, от собственных тревог по поводу меняющегося тела. Нужно было настроиться на Евгению. Вспомнить ее историю, ее страхи, ее хрупкость. Представить ее внутренний мир – мир, где любовь и безопасность кажутся чем-то временным, ненадежным, что нужно постоянно заслуживать и удерживать из последних сил.

Он глубоко дышал, стараясь вернуть себе состояние профессиональной эмпатии – сочувствующей, но не захлестывающей. Он должен быть для Евгении спокойной гаванью, надежным якорем в ее бушующем море тревоги. Он должен помочь ей найти опору не в муже, не во внешних подтверждениях, а в самой себе.

Задача была сложной. Особенно сейчас, когда его собственная реальность трещала по швам. Но он должен был справиться. Ради нее. Ради себя.

Он открыл глаза. Взгляд был собранным, спокойным. Он был готов. Готов встретить Евгению и ее страхи. И готов к тому, что ждет его самого после этого дня.

Глава 5. Хрупкое равновесие

Звонок в дверь прозвучал иначе, чем у Андрея. Тише, короче, почти нерешительно. Словно палец задержался на кнопке лишь на долю секунды, боясь потревожить. Кит поправил ворот водолазки, провел ладонью в перчатке по кардигану, разглаживая несуществующие складки, и пошел открывать.

На пороге стояла Евгения. Внешне она была воплощением аккуратности. Светлая, идеально выглаженная блузка с небольшим воротничком-стойкой, строгая юбка-карандаш чуть ниже колена, туфли на невысоком, устойчивом каблуке. Волосы – русые, без единого седого волоска – были собраны в тугой, безупречный пучок на затылке, ни одна прядь не выбивалась. Легкий, почти незаметный макияж – тон, немного туши, бледно-розовая помада. Она держала в руках небольшую кожаную сумочку правильной геометрической формы, сжимая ее ручку так, что костяшки пальцев побелели. Все в ее облике кричало о контроле, об усилии выглядеть «правильно», «нормально». Но эта безупречность была хрупкой, натянутой, как струна.

"Здравствуйте, Никита Сергеевич," – ее голос был тихим, мелодичным, но с едва уловимой дрожью, которую Кит, с его обостренным восприятием, уловил мгновенно. Она сделала попытку улыбнуться – уголки губ чуть дрогнули, но глаза остались напряженными, тревожными.

Ее взгляд… это было отдельное поле для наблюдения. Он не был прямым и оценивающим, как у многих. Он был сканирующим, быстрым, почти лихорадочным. Ее глаза метнулись к лицу Кита, задержались на долю секунды, словно пытаясь считать его настроение, его оценку, а затем тут же соскользнули на его руки в перчатках. Кит увидел, как в ее зрачках мелькнуло мимолетное беспокойство – новая деталь, отклонение от привычного ритуала сеанса. Любое изменение, любая неопределенность для нее были потенциальным источником угрозы. Она не спросила про перчатки, но ее пальцы на ручке сумочки сжались еще крепче.

"Добрый день, Евгения. Проходите, пожалуйста," – ответил Кит как можно мягче.

Она шагнула в квартиру почти на цыпочках, боком, стараясь занимать как можно меньше места. Сняла легкое пальто, тщательно расправила его и, прежде чем повесить на предложенный крючок, вопросительно посмотрела на Кита, словно прося разрешения на это простое действие. Получив его молчаливый кивок, она аккуратно повесила пальто, еще раз одернула его, проверяя, ровно ли висит.

Пока они шли в гостиную, Кит ощущал исходящее от нее напряжение почти физически. Это было не агрессивное давление, как у Андрея, а скорее… статическое поле тревоги. Оно вибрировало в воздухе, делая его плотным, труднопроходимым. Евгения двигалась осторожно, словно боясь что-то уронить или сломать – не только предметы вокруг, но и само это хрупкое равновесие, которое она так отчаянно пыталась поддерживать.

Она села в кресло – не так, как Андрей, на краешек, а наоборот, глубоко, словно пытаясь спрятаться в нем. Но ее поза не была расслабленной. Спина была прямой, плечи напряжены. Сумочку она поставила рядом с креслом на пол, но руки ее не нашли покоя – она то теребила край рукава блузки, то разглаживала невидимые складки на юбке, то сжимала и разжимала пальцы на коленях. Ее взгляд снова начал блуждать – по книжным полкам, по картине на стене, по ковру, лишь изредка возвращаясь к лицу Кита, и тут же снова ускользая.

Кит сел напротив. Он видел перед собой женщину, которая жила в постоянном ожидании удара. Ее безупречный внешний вид был броней, но броней тонкой, как яичная скорлупа. Под ней бился панический страх – страх быть недостаточно хорошей, страх быть отвергнутой, страх остаться одной. Этот страх определял каждое ее движение, каждое слово, каждый взгляд. И Кит, ощущая эту всепроникающую тревогу почти как свою собственную, понимал, какая тонкая и деликатная работа ему предстоит, чтобы помочь ей хотя бы немного ослабить эту мертвую хватку страха.

Кит смотрел на Евгению, и за ее внешней безупречностью, за ее тихим голосом и бегающим взглядом он видел сложную, многослойную структуру ее личности, искаженную тревогой. Он мысленно собирал пазл ее психотипа, опираясь на прошлые сеансы и на то, что он видел и чувствовал сейчас.