Владимир Лазовик – Считалочка от Алой до Яги (страница 3)

Машина остановилась у массивного здания вокзала. Его громадный фасад с колоннами и часами подсвечивался прожекторами, напоминая античный храм, посвященный божеству дорог и расставаний. Катя расплатилась, вышла из машины и в последний раз обернулась. Позади нее оставался город огней, город амбиций, город одиночества. Ее город. Который она больше никогда не сможет назвать своим.

Вокзал встретил ее гулким эхом и запахом холодного металла. Огромное табло над головой бесстрастно перещелкивало буквы, выстраивая названия городов и номера поездов, судьбы сотен незнакомых людей. Катя двигалась сквозь толпу как призрак, не замечая ничьих лиц, не слыша ничьих голосов. Ее маленький черный чемоданчик на колесиках глухо тарахтел позади, единственный спутник в этом оглушительном одиночестве.

Она прошла на перрон. Холодный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах креозота и влажного бетона. Длинный, как гигантская стальная змея, состав уже стоял у платформы. Его темные окна смотрели в ночную мглу немигающими глазами. Катя нашла свой вагон – номер 7. У входа стояла проводница, женщина неопределенного возраста с усталым, ничего не выражающим лицом, укутанная в форменную синюю куртку.

– Ваш билет, – ее голос был ровным и механическим, как у диктора, объявляющего станции.

Катя протянула телефон со штрихкодом. Проводница поднесла к нему сканер, который пискнул коротко и безразлично.

– Паспорт.

Она послушно достала документ. Женщина мельком взглянула на фотографию, потом на бледное лицо Кати.

– Вагон семь, место тридцать восемь. Верхнее. Белье у вас, – она оторвала посадочный талон. Этот сухой, резкий звук разрываемой бумаги прозвучал как точка невозврата.

Катя поднялась по высоким, стертым металлическим ступенькам. И сразу же окунулась в специфическую, ни с чем не сравнимую атмосферу плацкартного вагона. Воздух был теплым, спертым, пропитанным неистребимым запахом пыльного белья, заваренного в титане чая, влажной одежды и чего-то еще, неуловимо-человеческого. Длинный, узкий коридор тускло освещали желтоватые лампы под потолком. Из полуоткрытых купе доносилось сонное сопение, приглушенный кашель, шелест разворачиваемой еды.

Она прошла по проходу, лавируя между чужими сумками и вытянутыми в проход ногами. Вот ее отсек. На нижней полке уже расположился грузный мужчина, который, отвернувшись к стене, издавал тихий, прерывистый храп. Напротив сидела женщина и молча смотрела в окно.

Катя, стараясь не шуметь, с трудом закинула свой тяжелый чемодан на третью, багажную полку. Затем достала из пакета матрас в полосатом чехле, подушку и запечатанный комплект постельного белья. Движения были медленными, ватными. Она расстелила жесткую простыню, взбила плоскую подушку.

Забравшись на свою верхнюю полку, она села, прислонившись спиной к стене. Отсюда, сверху, вагон казался длинным, тесным склепом, полным спящих тел. Катя посмотрела в окно. На перроне все еще суетились люди, но их движения казались замедленными, нереальными.

Внезапно вагон едва заметно дрогнул. Затем еще раз, сильнее. Послышался протяжный металлический скрежет. Пейзаж за окном медленно, почти неохотно поплыл назад. Поезд тронулся.

Огни вокзала стали удаляться, превращаясь в размытые желтые пятна. Поезд набирал ход. Колеса застучали по стыкам рельсов, выбивая мерный, убаюкивающий ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Этот звук был единственным, что имело сейчас значение. Он уносил ее прочь. Дальше от города. Дальше от офиса. Дальше от прошлого.

Катя откинулась на подушку, закрывая глаза. Она ехала домой, чтобы похоронить бабушку. Она ехала в свое горе. И даже не догадывалась, что этот вагон, ставший для нее временным убежищем, не увозил ее от кошмара. Он и был кошмаром, который только начинал свое движение сквозь ночь.

Глава 2. Стук колес

Сон не приходил. Катя лежала на своей верхней полке, глядя в низкий, обшитый серым пластиком потолок вагона. Тело гудело от усталости, но мозг, перевозбужденный горем и чувством вины, отказывался отключаться. Он снова и снова прокручивал один и тот же момент: высветившееся на экране слово «Бабушка» и ее собственное, легкое, роковое движение пальцем.

Снизу доносился прерывистый храп мужчины. Ритмично поскрипывали какие-то детали вагона. И над всем этим, как пульс, как метроном, отмеряющий путь в никуда, властвовал неумолимый стук колес. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Этот звук проникал под кожу, в кости, в самую душу.

Не в силах больше смотреть в потолок, Катя повернулась на бок и прижалась к окну. Город уже исчез. Последние огни промышленных зон и одинокие фонари на окраинах остались позади. Их сменили темные, приземистые силуэты пригородных поселков, которые быстро утонули в темноте. А потом началась она. Бесконечная, черная стена леса. Тайга. Деревья стояли так плотно, что казались единым, живым организмом, вдыхающим ночную мглу. Не было видно ни огонька, ни проблеска, лишь непроглядная, первобытная тьма, которая жадно поглощала тусклый свет, идущий из окна вагона.

Кате стало душно. Стены этого маленького пространства на полке начали давить, потолок опускаться. Ей нужен был воздух, движение. Она осторожно, стараясь не издать ни звука, сползла со своего места. Холодный пол неприятно ожег ступни.

В коридоре было пусто и тихо, лишь тускло светили аварийные лампочки. Вагон мерно покачивался, и Катя, держась за поручни, прошла к окну в конце прохода. Она стояла, глядя в черную бездну за стеклом, когда услышала тихий шорох у своих ног.

На полу, на сгибе у стены, сидела маленькая девочка лет шести. Она была в смешной пижаме с динозаврами и, прикусив язык от усердия, пыталась приладить крошечный пластмассовый меч к руке игрушечного рыцаря. Увидев Катю, она не испугалась, а просто подняла на нее свои огромные, серьезные серые глаза.

– Он не хочет воевать, – пожаловалась она тихим, ясным голоском.

Катя невольно улыбнулась. Это была первая улыбка за последние сутки, и она почувствовала, как на мгновение треснула ледяная корка, сковавшая ее лицо.

– Может, он устал? – так же тихо ответила она, присаживаясь на корточки.

– Может, – согласилась девочка. – Меня Сашка зовут. А вас?

– Катя.

– А почему вы не спите, тетя Катя?

В этот момент из ближайшего отсека высунулась пожилая женщина в платке, ее лицо было добрым и измятым сном.

– Сашенька, я же просила тебя сидеть тихо! Не мешай людям. Извините, пожалуйста, – обратилась она к Кате. – Непоседа моя.

– Ничего страшного, – сказала Катя, поднимаясь.

– Едем к родителям, – вздохнула бабушка, в ее голосе слышалась усталость долгой дороги. – Из самого Питера трясемся. Они у нее в командировках вечно, а нас вот по бабушкам отправляют.

Сашка, услышав это, тут же вставила:

– Бабушка, а мы скоро приедем?

– Скоро, моя хорошая, скоро. Спи давай.

– Я не хочу спать, – упрямо надула губы девочка и снова повернулась к Кате, доверительно прошептав: – Я смотрю на лес. Он бежит за нами и никак не может догнать.

Эта простая детская фраза почему-то заставила Катю поежиться. Она посмотрела в окно, на мелькающие черные стволы. Лес и правда будто бы бежал за поездом.

– Спокойной ночи, Сашка, – сказала Катя и, кивнув бабушке, пошла обратно к своему месту.

Она снова забралась на свою полку. Краткий разговор с ребенком оставил странное послевкусие. Это было как короткий глоток свежего воздуха в душной комнате. Но слова девочки о бегущем лесе не выходили из головы. Катя закрыла глаза, и под мерный стук колес перед ее внутренним взором снова и снова вставала бесконечная, темная, бегущая за поездом стена деревьев.

Ее место на верхней полке больше не казалось убежищем. Оно стало камерой пыток, где единственным истязанием были ее собственные мысли. Образ маленькой Сашки и ее бабушки, их тихий разговор, их общая усталость от долгой дороги – все это, как ключ, повернутый в старом, ржавом замке, открыло дверь в прошлое, которую Катя так старательно держала запертой.

Волна воспоминаний нахлынула, теплая и болезненная одновременно. Ей снова шесть лет. Маленькая, курносая, с двумя тугими косичками. Она лежит в своей кровати в бабушкином доме, укрытая тяжелым лоскутным одеялом. За окном воет вьюга, рисуя на стеклах причудливые, морозные узоры. В комнате пахнет сушеными травами и теплым деревом от растопленной печки. Бабушка Клава сидит рядом на скрипучем стуле, ее руки, пахнущие хлебом и мятой, гладят Катю по волосам. И она поет. Негромко, чуть в нос, выводя странную, не совсем детскую мелодию. Это была не просто колыбельная. Это была какая-то старая, дремучая песня, похожая на считалочку, с неправильным, сбивающимся ритмом, который идеально ложился на завывания ветра за окном.

Слова всплыли в памяти Кати сами собой, непрошено, будто они всегда жили там, в самом темном уголке ее сознания, и просто ждали своего часа.

«Изморозь по окнам веет…»

Она прошептала первую строчку почти беззвучно, одними губами. Мелодия родилась сама, тягучая и заунывная. Она помнила ее. Помнила, как бабушка объясняла ей, что это очень старая песня, «чтобы всякая нечисть к дому не липла». Катя тогда смеялась, дергая бабушку за фартук, и не верила ни в какую нечисть.

«…и ничто нас не согреет…»

Катя поежилась, хотя в вагоне было тепло. Слова звучали пророчески. Ее действительно ничто не могло согреть. Ледяной холод вины поселился внутри, и от него не было спасения ни под одеялом, ни в этом теплом, натопленном вагоне.