Владимир Лазовик – Считалочка от Алой до Яги (страница 5)

Тишина, наконец, вернулась. Дембель где-то затих, а недовольный "богатырь" скрылся в своем отсеке. В животе у Кати заурчало – пусто и требовательно. Она не ела со вчерашнего обеда в офисной столовой, и теперь организм настойчиво напоминал о себе.

Она снова потянулась к своему чемодану. На самом дне, под слоем черной траурной одежды, лежал ее «стратегический запас» на случай долгой дороги. Брикет лапши быстрого приготовления в шуршащей упаковке и небольшой пластиковый контейнер. Еда холостяцкой жизни, быстрая, простая и не требующая никаких усилий. Сейчас это казалось единственно верным решением.

Катя сползла со своей полки, сунула ноги в тапочки и, прижимая к себе контейнер и пакет, пошла по длинному коридору. Вагон жил своей ночной жизнью. Кто-то тихо разговаривал за задернутой шторкой, где-то плакал ребенок, а откуда-то доносился запах вареных яиц и копченой курицы – вечный, неистребимый дух российских поездов.

Она дошла до купе проводницы. Титан, похожий на серебряный самовар из будущего, тихо гудел, выпуская струйку пара. Самой женщины не было видно. Катя взяла контейнер, подставила его под массивный кран и с усилием повернула тугой вентиль. Тонкая, обжигающе горячая струя кипятка с шипением ударила в пластиковое дно. Она налила воды до середины, засыпала сухую, хрустящую лапшу, высыпала содержимое пакетиков с приправами и маслом и плотно закрыла крышку.

Прислонившись к стене рядом с титаном, она ждала, пока лапша заварится. Контейнер приятно грел озябшие ладони. В этот момент, стоя в полумраке у горячего титана, Катя остро почувствовала, насколько же этот вагон был срезом целого мира. Всего за несколько минут она увидела столько разных, не пересекающихся вселенных, запертых в одном железном ящике.

Вот пьяненький дембель Виталий, худой, потерянный мальчишка, который заливает коньяком свой страх перед будущим и отчаянно верит, что его год ожидания не был напрасным. Его мир – это тоска по девушке, армейские воспоминания и надежда на простое человеческое счастье.

А вот статный, красивый мужчина, чей мир, очевидно, состоит из дорогих костюмов, важных встреч и полетов бизнес-классом. Он попал сюда по ошибке, и все вокруг – люди, запахи, звуки – оскорбляет его чувство прекрасного. Его реальность – это порядок, статус и презрение ко всему, что не соответствует его высоким стандартам.

Маленькая Сашка с ее игрушечным рыцарем и бегущим за поездом лесом. Ее мир – волшебный, полный динозавров и говорящих деревьев, где самое страшное – это скука, а самое желанное – поскорее увидеть родителей.

И она сама, Катя. Бухгалтер с алыми волосами, бегущая от своего прошлого и одновременно к нему. Ее мир только что рухнул, превратившись в руины из цифр, отчетов и одного непрощенного, пропущенного звонка.

Все они, такие разные, несовместимые, были заперты вместе, в одной стальной трубе, несущейся сквозь непроглядную сибирскую ночь. Каждый со своим горем, своей надеждой, своим раздражением. Просто попутчики. Просто временные соседи. Катя открыла контейнер. Густой пар с запахом куриного бульона ударил в лицо. Она подцепила вилкой скользкую лапшу и начала есть, глядя в темный проход вагона. Какой же разный народ, однако.

Лапша была горячей, соленой и абсолютно безвкусной, но она выполнила свою главную функцию – заполнила пустоту в желудке и немного согрела изнутри. Катя сполоснула контейнер под тонкой струйкой воды в туалете, вытерла его бумажным полотенцем и побрела обратно к своему месту.

Поднявшись на полку, она села, обхватив колени руками. Нужно было попытаться уснуть. Она провела рукой по волосам, чтобы убрать их с лица, и пальцы застряли в густой, спутавшейся массе. За день в офисе, дорогу и бессонную ночь ее алые пряди превратились в один сплошной, непокорный колтун. Ощущение было неприятным, добавляя к общему состоянию разбитости еще и физический дискомфорт.

Нужна расческа. Катя принялась методично обшаривать свою сумку, затем карманы тренча, потом снова сумку. Тщетно. Обычной пластиковой массажной щетки, ее верной спутницы, нигде не было. Похоже, в спешке и панике она просто забыла ее дома. Единственным, что могло ей сейчас помочь, был тот самый старый костяной гребень, одиноко лежавший на полочке у стены.

Она взяла его. Гребень казался чужеродным в ее руке, древним инструментом, не предназначенным для современных окрашенных волос. Но выбора не было. Катя распустила волосы, которые тяжелой, спутанной волной упали ей на плечи, и осторожно, с самого кончика, начала их прочесывать.

Зубцы гребня с трудом входили в пряди, цеплялись за узелки. И с каждым движением, с каждым тихим треском распутывающегося волоса, в ее памяти что-то щелкало. Это было почти физическое ощущение – как будто прикосновение старой кости к ее волосам замыкало какую-то цепь, ведущую прямо в детство. Она снова видела теплые, морщинистые руки бабушки Клавы, которые точно так же, терпеливо и нежно, распутывали ее детские косички. И она слышала ее голос. Тихий, напевный, выводящий ту самую мелодию.

Сначала Катя начала напевать машинально, про себя. Слова и мотив всплывали сами, без всяких усилий.

«Изморозь по окнам веет…»

Она провела гребнем по длинной пряди, и та, наконец, поддалась, рассыпавшись по плечу гладким алым шелком. Стало легче. И она, сама не заметив как, начала напевать вслух. Тихо, почти шепотом, чтобы никто не услышал. Голос был хриплым и неуверенным, но мелодия была той самой.

«…и ничто нас не согреет…»

Стук колес подхватил ритм, стал аккомпанементом. Тук-тук. Тук-тук. В этом действии – расчесывании волос старым гребнем и напевании забытой песни – было что-то гипнотическое, успокаивающее. Боль отступила на задний план, уступая место вязкой, туманной ностальгии.

«…те, кто верит дуракам…»

Гребень шел уже легче, плавно скользя от корней до самых кончиков. Она закрыла глаза, полностью погрузившись в этот маленький ритуал, созданный из скорби, памяти и усталости.

«…их всех съест Баба-Яга».

Последняя строчка прозвучала в наступившей тишине вагона особенно отчетливо. И в то же мгновение, когда звук ее голоса затих, свет в вагоне моргнул. Не просто мигнул, а погас на целую секунду, погрузив все в абсолютную, чернильную тьму, а затем вспыхнул снова, но уже каким-то больным, желтушным светом.

Катя открыла глаза, инстинктивно вздрогнув. Первая мысль была о тоннеле или мосте. Но, выглянув в окно, она увидела, что ничего не изменилось. Поезд по-прежнему мчался по бескрайней, ровной, как стол, темной степи. Никаких переходов, никаких опор. Просто ровное, черное пространство до самого горизонта.

Стук колес тоже изменился. Он стал глуше, тяжелее, будто поезд внезапно сошел с гладких рельсов на неровную, вязкую почву.

Странно.

Катя пожала плечами, списав все на скачок напряжения в старой проводке. Она положила гребень рядом с собой и откинулась на подушку. Но чувство покоя, которое она испытала всего минуту назад, испарилось без следа. Его место заняла новая, холодная, беспричинная тревога.

Глава 3. Огни в степи

Сон был тонким, как лед на первой луже. Он не приносил отдыха, а лишь набрасывал на реальность полупрозрачное, тревожное покрывало. Катя проваливалась в него, но тут же выныривала обратно, разбуженная то резким покачиванием вагона, то собственным прерывистым вздохом. Она лежала, уставившись в темноту, и слушала. Слушала, как изменился звук поезда.

Это был уже не тот мерный, убаюкивающий перестук. Теперь колеса издавали тяжелый, вязкий, утробный звук. Тух-тух. Тух-тух. Будто поезд ехал не по стальным рельсам, а продирался сквозь что-то густое и податливое, как торф или ил. Этот звук давил, нагнетал необъяснимую тоску.

Катя повернула голову к окну, вглядываясь в непроглядную черноту степи. И тогда она увидела его в первый раз.

Это не был свет от фонаря или далекого дома. Это была просто точка. Маленькая, как раскаленный докрасна уголек, она вспыхнула на мгновение где-то далеко в поле, на уровне ее глаз, и тут же исчезла, будто ее сдуло ветром. Катя моргнула. Показалось. Конечно, показалось. Отражение какой-нибудь лампочки внутри вагона, искаженное стеклом. Она закрыла глаза, пытаясь заставить себя расслабиться.

Тух-тух. Тух-тух. Тяжелый, неотвратимый ритм.

Она снова открыла глаза, не в силах сопротивляться желанию смотреть в окно. Пустота. Чернота. И вдруг – снова. На этот раз две точки, рядом друг с другом, как пара крошечных, раскаленных бусин. Они промелькнули мимо с бешеной скоростью поезда и погасли. Они были ниже, чем в первый раз, почти у самой земли.

Сердце пропустило удар. Катя села на своей полке, чувствуя, как по спине пробегает холод. Что это было? Фары? Нет, не тот цвет, не та форма. Сигнальные огни на путях? Но они бы светили постоянно, а не вспыхивали на долю секунды. Животные? Чьи глаза могли светиться таким багровым, неестественным огнем?

Ее рациональный мозг, ее верный, натренированный годами бухгалтерской работы союзник, тут же подбросил объяснение. Усталость. Ты не спала почти двое суток. Ты пережила сильнейший стресс. Твоя психика на пределе. Это просто зрительные галлюцинации, фантомы, порожденные горем и истощением. Это так называемые фосфены. Логично. Разумно. Успокаивающе.

Она почти поверила в это. Почти заставила себя лечь обратно. Но ее взгляд был прикован к стеклу. Она ждала. И через несколько минут ожидания, которые показались вечностью, они появились снова. На этот раз целый рой. Десятки маленьких, пронзительных красных точек вспыхнули в темноте, рассыпанные по степи, как брошенная пригоршня рубинов. Они не двигались, а просто висели в воздухе, провожая поезд своими огненными, немигающими взглядами, прежде чем раствориться в ночи.