Владимир Лазовик – Считалочка от Алой до Яги (страница 2)

И теперь, глядя на этот длинный, безмолвный список, она с ужасающей ясностью осознала: каждый из этих пропущенных – это был голос живого человека. Человека, который ее любил. Любил так, как не любил никто другой – безусловно, трепетно, всепрощающе. Бабушка была еще жива. Она дышала. Ее сердце билось. Она сидела там, в своей старой деревенской избе, и набирала номер единственной внучки. Хотела просто услышать ее голос. А внучка в это время покупала авокадо.

Слово вырвалось изнутри, беззвучное, но обжигающее гортань, как раскаленный уголь.

Мразь.

Оно было адресовано не кому-то. Себе. Только себе. За каждый сброшенный вызов. За каждую мысль «не сейчас». За каждую ложь «перезвоню».

Первая слеза скатилась по щеке медленно, горячей дорожкой. За ней вторая. Третья. А потом плотину прорвало. Из груди вырвался сухой, удушающий всхлип, похожий на кашель. Катя сползла по стене на пол, в темноту прихожей. Ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Это была не просто скорбь. Это было нечто большее, черное и ядовитое. Это было чувство вины, острое, как нож, вонзившийся под ребра и медленно поворачивающийся.

Она могла. Она могла поговорить с ней. Услышать ее голос в последний раз. Сказать, что любит. Просто сказать «Привет, бабуль, как ты?». Но она этого не сделала. Она променяла последние мгновения жизни самого близкого человека на отчеты, сериалы, на свою пустую, выверенную, правильную жизнь.

Горечь заливала горло, едкая, как кислота. Она царапала изнутри, заставляя сгибаться пополам. Слезы текли по лицу, смешиваясь с косметикой, капали на белую блузку, на колени. Катя обхватила себя руками, раскачиваясь взад-вперед в холодной темноте своей квартиры. Боль была почти физической, такой всепоглощающей, что казалось, будто ее тело сейчас просто разорвется на части. И не было никого, кто мог бы ее утешить. Она сама себя лишила этого права тем самым движением пальца по экрану телефона.

В этой темноте, на холодном полу, под аккомпанемент собственных рыданий, Екатерина Алая поняла, что та, прежняя Катя, умерла вместе с бабушкой. А та, что осталась, была просто пустой оболочкой, набитой до краев жгучим, невыносимым стыдом.

Ночь не принесла забвения. Она была длинной, рваной, наполненной вязким, тяжелым сном без сновидений, который не давал отдыха. Катя проснулась не от будильника, а от серого, безрадостного света, просачивающегося сквозь жалюзи. Она лежала на том же месте, на холодном полу в прихожей, скрючившись, с прижатыми к груди коленями. Тело затекло и болело, в голове стоял туман, а веки казались налитыми свинцом и склеенными.

Она поднялась, держась за стену. В зеркале на нее смотрело чудовище. Лицо было опухшим, пятнистым, глаза – красными, щелевидными. Ее огненные волосы, ее гордость, спутались и тускло свисали паклей. Она была похожа на утопленницу.

Телефон лежал рядом, на полу. Нужно было позвонить. Маме. Она наверняка уже знает. Эта мысль заставила Катю снова содрогнуться. Знает. Все знают.

Она набрала номер. Гудки были длинными, мучительными. Наконец, на том конце ответили.

– Катюша? – голос матери был тихим, сломленным.

– Мам… – это все, что смогла выдавить из себя Катя. Горло сдавило спазмом.

– Света сказала… ты знаешь, – это был не вопрос.

Катя молча кивнула в пустоту. Тетя Света. Мамина сестра. Она жила в той же деревне, в доме напротив бабушкиного. Конечно, она узнала первой. Она была там. А Катя была здесь, в своем стеклянном офисе, убивая время на цифры.

– Как? – прошептала она.

– Во сне, Катюш. Тихо. Врач сказал – сердце. Она не мучилась.

Не мучилась. А Катя мучилась. И будет мучиться.

– Похороны послезавтра. Ты… приедешь? – в голосе матери проскользнула нотка надежды и страха.

– Приеду, – твердо сказала Катя, сама удивляясь силе своего голоса.

– Света нашла ее утром. Хотела молока занести…

Да какая разница, кто нашел! Какая теперь разница, кто узнал первым, вторым, третьим? Важно лишь то, что она, Катя, узнала последней. Она была вычеркнута из этого круга, она сама себя вычеркнула своими сброшенными звонками.

Разговор был коротким, опустошающим. Положив трубку, Катя на автомате написала сообщение своему начальнику: «Срочные семейные обстоятельства. Умерла бабушка. Нужно несколько дней». Ответ пришел почти мгновенно: «Соболезную. Бери, сколько нужно». Формально. Правильно. Как в ее отчетах.

Она прошла в комнату, открыла ноутбук. Экран осветил ее измученное лицо. Пальцы сами набрали сайт РЖД. Пункт назначения: Зартемьенск. Название, которое она не писала уже лет десять. Оно прозвучало в голове как эхо из далекого детства – пыльная дорога, запах сена, скрип колодца. Городок, затерянный где-то на стыке цивилизации и бескрайней тайги, там, где Уральские горы уже выдыхались, уступая место сибирским равнинам. Оттуда до бабушкиной деревни еще три часа на дребезжащем автобусе.

Ближайший поезд – сегодня, поздно вечером. Плацкарт. Верхняя полка. Катя без раздумий нажала «купить». Ввела паспортные данные. Номер карты. Щелчок мыши. Электронный билет упал на почту. Все. Пути назад нет.

Она подошла к шкафу и распахнула дверцы. На нее смотрел ее привычный мир: ряды идеально выглаженных блузок, строгие брюки, пара платьев для выхода. Все это было чужим, неуместным. Костюм для другой жизни. Она начала вытаскивать вещи почти наугад. Черный кашемировый свитер. Простые синие джинсы, которые она носила только по выходным. Теплые носки. Старые, разношенные ботинки, которые она давно собиралась выбросить.

Руки двигались механически, складывая вещи в чемодан на колесиках. Мыслей не было, только гулкая пустота. Она открыла ящик комода, ища белье, и наткнулась на небольшую резную шкатулку. Бабушкин подарок на шестнадцатилетие. Внутри, на выцветшем бархате, лежало несколько старых украшений и… он. Гребень. Старый, пожелтевший от времени, из гладкой, прохладной кости, с частыми зубцами и вырезанной на ручке птицей. Она не помнила, когда видела его в последний раз. Бабушка всегда говорила, что он «памятный».

Катя взяла гребень в руку. Он был тяжелее, чем казался. Она повертела его, провела пальцем по резной птице. Волна воспоминаний накрыла ее с головой – теплые, морщинистые руки, заплетающие ей в детстве косы, тихая колыбельная, которую бабушка напевала, расчесывая ей волосы именно этим гребнем.

Она швырнула его в чемодан, словно он обжег ей пальцы. Захватила косметичку с самым необходимым, паспорт, кошелек. Защелкнула замки чемодана. Он стоял посреди комнаты, маленький, черный, готовый к путешествию в прошлое, которое она так хотела забыть.

Чемодан с глухим стуком встал на пол такси. Катя села на заднее сиденье, и дверь захлопнулась, отрезая ее от моросящего городского вечера. Водитель коротко кивнул, и машина плавно тронулась с места. Катя прижалась лбом к холодному, влажному стеклу, и город поплыл мимо, превращаясь в прощальный калейдоскоп.

Это был ее город. Город, который она выбрала, в который вцепилась зубами, который покорила. Теперь он прощался с ней, но в его прощании не было ни капли сожаления. Дворники с монотонным скрипом скребли по лобовому стеклу, стирая слезы дождя, а мокрый асфальт превратился в бесконечное черное зеркало, в котором дрожали и расплывались тысячи огней.

Мимо проносились неоновые вывески баров и ресторанов, их ядовитые цвета – розовый, зеленый, синий – отражались в лужах, создавая на асфальте призрачные, маслянистые пятна. Эти огни, которые раньше казались ей символом кипучей жизни и возможностей, теперь выглядели как вульгарные, кричащие язвы на теле равнодушного монстра. Вот промелькнула витрина кофейни, где она так любила завтракать по субботам. За стеклом сидели люди, смеялись, пили свой латте, жили свои маленькие, беззаботные жизни, и Кате показалось, что она смотрит немое кино о чужой планете.

Она подняла взгляд выше. Стеклянные колоссы бизнес-центров, ее рабочие ульи, упирались в низкое, свинцовое небо. Днем они были символом ее успеха, ее достижений. Сейчас, в ночной тьме, они казались холодными, безжизненными надгробиями. Лишь редкие окна горели светом – такие же, как она, трудоголики, приносили себя в жертву божеству дедлайна. Эта мысль больше не вызывала в ней чувства солидарности, только тупую, ноющую боль.

Такси свернуло на набережную. Река лежала черной, маслянистой лентой, а на другом берегу светился огнями жилой комплекс, похожий на гигантскую пчелиную соту. Тысячи теплых прямоугольников чужих жизней. В этих окнах сейчас ужинали семьи, дети делали уроки, влюбленные смотрели фильмы. Целая вселенная, до которой ей не было никакого дела, как и ей не было дела до нее. Этот город, который она считала своим домом, стал ее идеальной клеткой. Красивой, сверкающей, полной удобств и развлечений, но все же клеткой, которая надежно отгородила ее от скрипучего голоса в телефонной трубке, от запаха печки и вкуса парного молока.

Она не прощалась. Она просто смотрела, как декорации ее жизни сворачиваются одна за другой. Мост, по которому она бегала по утрам. Парк, где гуляла с друзьями. Улица с ее любимым книжным магазином. Все это теряло смысл, осыпалось, как старая штукатурка, обнажая под собой пустоту. Город не замечал ее отъезда. Он продолжал гудеть, светить, дышать миллионами жизней, и ее крошечная трагедия была для него лишь пылинкой, уносимой ветром.