Владимир Лазовик – Ромашковое поле (страница 4)

Олег усмехнулся. «Прикидываю. И даже верю, что твой мозг способен на подвиги». Он снова помолчал, а потом сказал, и голос его чуть дрогнул, хотя он старался этого не показывать: «Знаешь, Вильетта… это… это здорово. Прямо вот очень здорово». Он не сказал «я горжусь тобой», нет. Это было бы слишком пафосно, слишком не в его стиле. Но Виля услышала это в его интонации, в том, как он смотрел на нее – с такой смесью облегчения и какой-то тихой, светлой радости, что у нее самой на мгновение перехватило дыхание.

«Завтрак на столе, между прочим», – Олег кивнул на тарелку с аккуратно нарезанной творожной запеканкой, щедро политой малиновым вареньем. «По маминому рецепту. Почти идеально, сам пробовал».

Виля посмотрела на запеканку. «Пахнет… съедобно», – признала она, откусывая яблоко. «Но я, пожалуй, с собой прихвачу. На пленэре, знаешь ли, аппетит зверский просыпается. Даже у таких анорексичных художниц, как я». Она подошла, взяла кусок запеканки, завернула его в салфетку и сунула в рюкзак.

«Как скажешь, Ван Гог ты мой недооцененный», – Олег улыбнулся шире. «Телефон хоть не забыла? А то будешь мне сигналы дымом подавать, если что».

«Да, пап, все схвачено, не переживай», – Виля закатила глаза, но в голосе не было раздражения. «Я же не в Бермудский треугольник отправляюсь, а за забор. В крайнем случае, громко чихну – услышишь».

«Ну, чихать – это не самый надежный способ связи», – он поднялся. «Просто… будь там… ну, ты поняла. И… удачи тебе с вдохновением, Вилюш». Он подошел и неловко, но крепко обнял ее за плечи. Это было так неожиданно и так… правильно, что Виля на секунду замерла, а потом быстро, почти вырываясь, шагнула к двери.

«И тебе не скучать», – бросила она через плечо, уже выходя во двор. Сердце колотилось чуть быстрее обычного, и дело было не только в предстоящем походе на поле. Дело было в этом коротком, но таком емком разговоре, в этом невысказанном отцовском одобрении, которое ощущалось почти физически, как теплый компресс на замерзшую душу. Она знала, что он сейчас стоит у окна кухни и смотрит ей вслед, и от этой мысли на душе становилось одновременно и тепло, и немного тревожно от груза возложенных на нее (пусть и молчаливо) надежд. Но решимость никуда не делась, наоборот, только окрепла.

Выйдя из дома, Виля на мгновение зажмурилась от утреннего света, который, хоть и был рассеян легкой дымкой, все равно казался ярче, чем искусственное освещение ее комнаты. Воздух был свежим, чуть влажным после ночной прохлады, и пах чем-то неуловимо знакомым и приятным – смесью росы, молодой травы и далекого дымка от чьей-то печки.

Их задний дворик быстро закончился, уступив место узкой, едва заметной тропинке, протоптанной, видимо, такими же редкими искателями уединения или местными мальчишками. Тропинка петляла вдоль покосившегося штакетника, отделявшего их участок от соседского, заросшего буйным малинником, и дальше, мимо последнего, немного заброшенного на вид дома с заколоченными окнами. Поселок здесь, на самой его окраине, казался диковатым, словно природа постепенно отвоевывала свое у цивилизации. Дома стояли реже, сады были менее ухоженными, а заборы местами прохудились, открывая вид на густые заросли крапивы и лопухов.

Слева от тропинки, метрах в пятидесяти, начиналась стена леса. Не густого, дремучего бора, а скорее светлого, смешанного леска, где высокие, стройные березы с серебристой корой перемежались с кряжистыми, вечнозелеными елями и молодыми сосенками, чьи иголки издавали тонкий, смолистый аромат, когда ветерок доносил его до Вили. Лес жил своей жизнью: оттуда доносился птичий щебет – бойкое чириканье воробьев, переливчатые трели какой-то пичуги, деловитое постукивание дятла. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, создавали на земле причудливую игру света и тени, словно кто-то рассыпал золотые монеты на темном ковре из прошлогодних листьев и хвои. Лес манил своей прохладой и таинственностью, но сегодня ее целью было поле.

И вот, когда она миновала последний покосившийся сарай и тропинка сделала крутой изгиб, перед ней во всей своей безмятежной красе раскинулось оно – ромашковое поле. Оно было еще огромнее, чем казалось из окна. Бесконечное море белых головок на тонких зеленых ножках колыхалось под легким дуновением ветра, создавая иллюзию живого, дышащего океана. Солнце, пробившись сквозь дымку, теперь заливало поле мягким, жемчужным светом, и каждая ромашка, казалось, светилась изнутри. Над цветами уже вовсю трудились пчелы и шмели, их деловитое жужжание наполняло воздух монотонным, убаюкивающим гулом. Воздух здесь был другим – густым, насыщенным ароматами трав, пыльцы и той самой, чуть горьковатой свежестью ромашек.

Виля сделала несколько шагов вперед, отходя от привычной границы своего двора, от последних признаков поселка, дальше, чем она осмеливалась заходить раньше. И в этот самый момент, когда за спиной остались последние дома, а впереди было только это бескрайнее цветочное море и далекая синева неба, она вдруг почувствовала это. Резко, почти как физический толчок. Словно с плеч упал невидимый, но очень тяжелый груз. Дышать стало легче, полной грудью. Воздух, казавшийся просто свежим, вдруг приобрел вкус – вкус свободы, дикой, необузданной. Ощущение замкнутого пространства, давившее на нее неделями в четырех стенах комнаты, внезапно исчезло, сменившись чувством бескрайности мира. Горизонт раздвинулся, небо показалось выше, а сама она – удивительно маленькой, но не ничтожной, а свободной частью этого огромного, прекрасного мира. Это было почти опьяняющее чувство – свежесть, омывшая ее изнутри, смывшая налет апатии и усталости. Мир вокруг вдруг заиграл новыми красками, звуками, запахами, и ей захотелось просто идти вперед, в это белое безмолвие, раствориться в нем, стать его частью. Впервые за очень долгое время Виля почувствовала не просто отсутствие боли, а проблеск чего-то похожего на радость.

Она шла, не разбирая тропинок, прямо по высокой траве, которая щекотала ей ноги сквозь тонкую ткань джинсов. Ромашки расступались перед ней, а потом снова смыкались за спиной, словно принимая ее в свои объятия. Виля выбрала место не сразу. Она искала что-то особенное – небольшой, чуть приподнятый холмик, откуда открывался бы самый живописный вид, и где солнце не било бы прямо в глаза. Наконец, она нашла то, что искала – небольшую прогалину, окруженную особенно густыми зарослями ромашек, чуть в стороне от основной массы цветов, словно укромный островок в белом море.

Сбросив рюкзак на землю, она с наслаждением выдохнула. Спина немного ныла от непривычной нагрузки, но это была приятная усталость. Она расстелила старый клетчатый плед, который помнил еще их семейные пикники с мамой. Ткань пахла солнцем и немного пылью, но это был родной, успокаивающий запах. Разложила свои сокровища: альбом с плотными, чуть желтоватыми листами, коробку с акварельными карандашами, баночку с водой, пару кисточек. Рядом пристроила термос с чаем и завернутую в салфетку запеканку. Получился настоящий маленький лагерь художника.

Сев на плед и вытянув ноги, Виля несколько минут просто сидела, впитывая в себя окружающую красоту. Она закрыла глаза, подставив лицо ласковому солнцу, и слушала. Слушала шелест травы, жужжание пчел, далекий щебет птиц, тихий вздох ветра, гуляющего по полю. Это была музыка – музыка природы, такая чистая, такая настоящая.

Потом она открыла альбом. Чистый лист манил, обещая новые возможности. Она взяла простой карандаш, и рука сама, почти без ее участия, начала делать первые наброски. Линии ложились легко, уверенно. Она не пыталась с фотографической точностью скопировать пейзаж. Она хотела передать ощущение – эту безмятежность, эту игру света, это бесконечное море белых звезд на зеленом фоне. Пальцы, давно отвыкшие от такой работы, сначала двигались немного скованно, но потом вспомнили забытые навыки, и процесс пошел. Она выбирала карандаши нужных оттенков – нежно-кремовый для лепестков, ярко-желтый для сердцевин, десятки оттенков зеленого для травы и стеблей, голубой и сиреневый для теней.

Время летело незаметно. Она была полностью поглощена своим занятием, растворившись в нем без остатка. Давно она не чувствовала такого… подъема. Это было похоже на второе дыхание. Словно кто-то открыл форточку в душной, запертой комнате ее души, и внутрь ворвался свежий, чистый воздух. На губах сама собой появилась легкая улыбка. Она рисовала и улыбалась – самой себе, солнцу, ромашкам, этому новому, неожиданному чувству легкости и почти детского счастья. Наконец-то. Наконец-то она чувствовала себя… живой. Не просто существующей, а именно живущей. И это было прекрасно.

Она как раз подбирала нужный оттенок синего, чтобы передать глубину неба на дальнем плане, когда это произошло. Ветер, который до этого лишь ласково шелестел травой и качал головки ромашек, вдруг словно обрел иную природу. Это был не просто порыв воздуха. Это было похоже на… выдох. Глубокий, протяжный, человеческий выдох, но такой силы, что его нельзя было бы приписать обычному человеку. И в этом выдохе, который пронесся над полем, заставив все ромашки разом низко склониться, слышалась невыразимая, вселенская грусть.