Владимир Лазовик – Ромашковое поле (страница 3)
Еще полтора часа этой пытки, а потом можно будет с чистой совестью захлопнуть ноутбук и… И что? Снова смотреть в потолок? Снова перебирать старые фотографии? Или, может, все-таки решиться и пойти в это поле? Мысль о поле настойчиво возвращалась, как единственная светлая точка в этом сером, однообразном дне.
Оставшаяся часть дня тянулась медленно, как патока. После окончания онлайн-лекций Виля с облегчением захлопнула крышку ноутбука, словно отгораживаясь от назойливого внешнего мира с его требованиями и ожиданиями. Некоторое время она просто лежала на кровати, глядя в потолок, где играли солнечные блики, пробивавшиеся сквозь листву старой яблони за окном. Мысли текли лениво, ни за что не цепляясь, растворяясь в окружающей тишине.
Потом она включила ноутбук снова, но уже для других целей. Открыла папку с загруженными фильмами и сериалами – ее маленькое убежище от реальности. Она погрузилась в вымышленные миры, следя за приключениями героев, переживая их драмы и радости. Это был способ отключиться, забыть о собственных проблемах, хотя бы на пару часов. Эпизод за эпизодом, она переключалась между старым, уже много раз пересмотренным ситкомом, который всегда вызывал у нее улыбку, и новым, мрачноватым детективным сериалом, который держал в напряжении. Время от времени она ставила на паузу, бродила по комнате, подходила к окну, снова и снова глядя на ромашковое поле.
Оно не отпускало. Образ этого белого, колышущегося моря прочно засел у нее в голове. И чем дольше она на него смотрела, тем сильнее крепла ее вчерашняя решимость.
«Завтра», – твердо сказала она себе, когда за окном начали сгущаться сумерки, а экран ноутбука уже рябил от усталости в глазах. «Завтра я точно туда пойду. Возьму альбом, карандаши, может быть, даже небольшой плед и термос с чаем, который заварю сама».
Эта мысль, такая простая, бытовая, вдруг наполнила ее странным, почти забытым чувством. Это было не просто желание, а принятое решение. Ее собственное, самостоятельное решение. Не потому, что отец попросил или посоветовал. Не потому, что «надо». А потому, что ей самой этого захотелось. Захотелось сделать шаг. Маленький, почти незаметный для кого-то другого, но огромный для нее. Шаг из своей скорлупы, из комнаты, ставшей одновременно и убежищем, и тюрьмой.
Она представила, как будет сидеть среди цветов, как будет вдыхать их легкий, чуть горьковатый аромат, как будет пытаться передать на бумаге игру света и тени на нежных лепестках. Возможно, это ничего не изменит кардинально. Возможно, ее тоска не исчезнет по мановению волшебной палочки. Но сам факт того, что она, Виля, добровольно решила выйти из дома, сделать что-то для себя, что-то, что потенциально могло принести ей хотя бы крупицу радости или умиротворения, казался ей маленькой победой.
«Психологи бы, наверное, порадовались», – усмехнулась она своим мыслям, вспоминая статьи о самопомощи при депрессии, которые она тайком читала в интернете. «Пациент самостоятельно принимает решение, способствующее его выздоровлению». Звучало до смешного официально, но в этом была доля правды. Может быть, это ромашковое поле действительно станет для нее каким-то новым шагом. Шагом к чему-то… другому. Не обязательно к полному исцелению, но хотя бы к возможности снова дышать чуть свободнее.
С этой мыслью она легла спать, впервые за долгое время чувствуя не только привычную тяжесть, но и робкое, едва заметное предвкушение завтрашнего дня.
Глава 2. Дыхание поля
Виля проснулась не от назойливого солнечного луча и не от будильника, который она уже давно перестала заводить по выходным. Она проснулась сама, внезапно, словно кто-то невидимый легонько коснулся ее плеча. Глаза открылись сразу, без утренней мути и желания снова провалиться в сон. За окном было еще не так светло, как вчера, – небо затянуто легкой, жемчужной дымкой, обещавшей мягкий, рассеянный свет, идеальный для рисования.
Выходной. Но сегодня это слово ощущалось иначе. Не как очередной пустой день, который нужно как-то убить, а как день, наполненный смыслом, ее собственным, выстраданным смыслом. Сегодня она идет на поле.
Эта мысль, вчера еще казавшаяся далеким планом, сегодня утром обрела плоть и кровь, стала почти осязаемой. Виля села на кровати, чувствуя, как по телу пробегает легкая дрожь – не от холода, а от смеси волнения и какой-то давно забытой детской радости предвкушения. Она сладко потянулась, расправляя затекшие за ночь мышцы. Каждый суставчик хрустнул, отзываясь на движение. Тело казалось немного чужим, отвыкшим от активных намерений, но одновременно послушным.
Ее первый серьезный шаг после смерти мамы. Добровольный выход наружу. Не в магазин за хлебом по просьбе отца, не на короткую прогулку вокруг дома, чтобы «проветриться», а настоящий, осознанный выход. Туда, куда ее тянуло. Туда, где, как ей казалось, она сможет найти что-то важное.
В груди смешались противоречивые чувства. С одной стороны, была эта самая робкая решимость, почти упрямство. Она сделает это. Она дойдет до поля, сядет среди цветов и будет рисовать. С другой – подкатывала волна тревоги, знакомая, липкая. А что, если ей не понравится? Что, если она почувствует себя там еще более одинокой и потерянной? Что, если это поле, такое прекрасное издалека, вблизи окажется обычным, заросшим бурьяном пустырем, и вся магия развеется? Что, если она просто не сможет заставить себя остаться там дольше пяти минут и с позором сбежит обратно в свою комнату-крепость?
Виля тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Хватит. Она уже решила. И этот маленький акт воли, это простое решение «я пойду», придавало ей сил. Она вспомнила свои вчерашние мысли о психологах. Да, они бы, наверное, одобрили. Но сейчас ей было все равно на одобрение психологов. Главное – это внутреннее ощущение, что она делает что-то правильное, что-то для себя. Может быть, это и есть тот самый первый шажок по длинной, извилистой тропинке из того темного леса, в котором она заблудилась после маминой смерти.
Она встала с кровати, ноги привычно коснулись прохладных досок. Подошла к окну. Поле в утренней дымке казалось еще более загадочным и притягательным. Белое безмолвие, обещающее тишину и покой. Она уже представляла, как расстилает плед, как достает альбом, как будет вдыхать свежий, чуть влажный воздух, пахнущий травами и землей.
И тут, сквозь эти мысли и образы, до ее слуха, а затем и до обоняния, донесся знакомый, уютный аромат. Отец уже на кухне. Снизу доносился едва различимый стук посуды и манящий запах чего-то печеного – на этот раз, кажется, с ванилью. Свежие булочки? Или, может, ее любимые творожные запеканки, которые он научился готовить по маминому рецепту, пусть и не так воздушно, но с такой же любовью? Этот запах, такой домашний, такой надежный, стал финальным аккордом в ее утренней решимости, заземляя ее волнение, придавая ему оттенок спокойной уверенности.
Спускаясь по лестнице, Виля чувствовала себя немного как актриса перед выходом на сцену. Она уже успела натянуть старые джинсы, свободную футболку и кеды. Через плечо был перекинут рюкзак, в котором лежал альбом, карандаши, небольшой плед и термос, который она еще не наполнила.
Олег уже сидел за столом с чашкой кофе и газетой – его субботний ритуал. Газета, правда, была местная, тоненькая, с названием вроде «Зареченские Вести» или что-то в этом духе, пестревшая объявлениями о продаже поросят и расписанием автобусов, но он читал ее с таким видом, будто это «Вестник Глобальной Экономики». Он поднял глаза, когда Виля вошла на кухню, и его брови слегка удивленно поползли вверх.
«Ого», – протянул он, откладывая газету. «Кто это у нас такой… боекомплект собрал? На штурм Зимнего собралась, не иначе?» В его голосе не было насмешки, скорее, искреннее любопытство с легкой примесью отцовской иронии.
Виля хмыкнула, подходя к чайнику. «Очень смешно, пап. На поле иду. Рисовать». Она сказала это как бы между прочим, наливая кипяток в термос.
Олег откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Он смотрел на нее долгим, внимательным взглядом, и Виля почувствовала, как щеки начинают немного гореть. Она ждала какой-нибудь реакции – удивления, вопросов, может быть, даже непрошеного совета.
«На поле, значит», – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. «В то самое, ромашковое? Которое из твоего окна похоже на взбитые сливки, которые какой-то гигантский кондитер размазал до самого горизонта?»
Виля фыркнула, но уже не так колюче. «Ну, если твоя кулинарная фантазия дошла до гигантских кондитеров, то да. В то самое». Она закрутила крышку термоса. «И вообще-то, это не просто взбитые сливки, а цветы. Для особо одаренных».
«Цветы, значит, цветы», – Олег кивнул, и в его глазах блеснули знакомые теплые искорки. Он помолчал, глядя на нее. Виля почти видела, как в его голове проносятся мысли. «И ты… сама надумала?» – спросил он наконец, и в этом простом вопросе было столько всего – и удивление, и надежда, и что-то еще, что Виля не сразу смогла определить.
«А кто еще? Барабашка под кроватью идею подкинул?» – она попыталась съязвить, но получилось не очень убедительно. «Да, сама. Прикинь, пап, иногда мой мозг генерирует самостоятельные решения. Редко, но метко». Она взяла со стола яблоко, повертела его в руках.