Владимир Лазовик – Ромашковое поле (страница 2)
Причиной переезда, той самой официальной, о которой отец говорил сдержанно, но с плохо скрываемой усталой гордостью, было его повышение. Новая должность, более ответственная, более перспективная, в филиале его компании, расположенном как раз в этом небольшом, затерянном среди лесов и полей, городке. Как удобно, думала Виля с какой-то злой, колючей иронией, которая тут же вызывала у нее чувство вины перед отцом. Как удобно, что это предложение поступило именно сейчас, спустя всего пару месяцев после того, как их мир рухнул. Словно сама судьба подталкивала их к бегству.
Бегству из города, где каждый угол, каждая улица, каждый звук напоминал о маме. Их старая квартира, когда-то полная смеха и света, превратилась в склеп, где эхом отдавались лишь шаги и тихие вздохи. Любимое мамино кресло у окна, ее коллекция фарфоровых чашек на кухне, ее книги на полках – все это стало невыносимым, болезненным укором. Каждый предмет кричал о ее отсутствии, и воздух, казалось, был пропитан запахом невосполнимой утраты.
Отец, наверное, думал, что смена обстановки поможет. Что новое место, новые впечатления, новые заботы отвлекут их, притупят боль, позволят ране хоть немного затянуться, а не кровоточить так яростно при каждом неосторожном воспоминании. И Виля понимала его. Она и сама хотела этого. Хотела проснуться однажды утром и не почувствовать этой тупой, ноющей пустоты в груди. Хотела перестать вздрагивать от каждого знакомого запаха или случайно услышанной мелодии, которая когда-то была «их» с мамой.
Так они и оказались здесь, в этом доме с покатой крышей и пыльными углами, с окном, выходящим на бескрайнее ромашковое поле. Подальше от призраков прошлого, от тяжести воспоминаний, которые грозили похоронить их под собой. Отец с головой ушел в новую работу, проводя там большую часть дня, возвращаясь уставшим, но с каким-то новым, сосредоточенным выражением на лице. А Виля… Виля пыталась найти свое место в этой новой реальности, в этом доме, который пока не ощущался своим, в этой жизни, где самого главного человека больше не было рядом. Поле за окном было единственным, что вызывало у нее не отторжение, а тихий, робкий интерес. Возможно, там, среди этих бесчисленных белых цветов, она сможет найти хотя бы временное убежище от боли, которую они так старательно пытались оставить позади, но которая, как верная тень, последовала за ними и сюда.
Скрип ступенек под ее босыми ногами был громким в утренней тишине дома. Виля спускалась медленно, словно нехотя. Запах завтрака, такой манящий наверху, здесь, на первом этаже, смешивался с легким запахом краски от недавно подправленных стен и какой-то специфической сыростью старого дома, которую не выветрить никакими сквозняками.
Олег стоял у плиты, спиной к ней, в своей обычной домашней футболке и спортивных штанах. Он был сосредоточен на том, как аккуратно переворачивает на сковороде румяные оладьи.
«Доброе утро, Вильетта», – сказал он, не оборачиваясь, но его голос был теплым, с той особой интонацией, которую он приберегал только для нее. Он редко называл ее полным именем, только когда хотел подчеркнуть что-то или, как сейчас, просто проявить особую нежность.
«Угу», – буркнула Виля, подходя к столу и плюхаясь на стул. Стол, как и стулья, был новым, купленным уже здесь, и еще не успел стать «своим». Он был слишком гладким, слишком правильным.
Олег поставил перед ней тарелку с горкой оладий, политых кленовым сиропом, и чашку с дымящимся какао. «Твои любимые», – он улыбнулся ей, той самой тихой, немного усталой улыбкой, которая стала его постоянной спутницей.
Виля ковырнула оладушек вилкой. «Пахнет вкусно», – произнесла она, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком одобрительно. Комплименты давались ей с трудом, словно каждое доброе слово отнимало частичку ее тщательно выстроенной брони.
«Стараюсь», – Олег сел напротив, наливая себе кофе. «Как спалось на новом месте?»
«Нормально», – Виля пожала плечами, отправляя в рот кусочек оладьи. Действительно, вкусно. Очень. Но говорить это вслух казалось излишним. Он и так знал. «Только скрипит тут все. Полы, лестница, даже ветер в трубе воет, как привидение».
Олег кивнул, отхлебывая кофе. «Дом старый, Вилюш. Обживется – перестанет скрипеть. Или мы привыкнем». Он посмотрел на нее внимательно. «Ты сегодня чем планируешь заняться? Уроки?»
«Уроки потом», – она неопределенно махнула рукой, продолжая методично уничтожать оладьи. «Может, порисую. Если настроение будет». Настроения не было почти никогда, но это был стандартный ответ.
«Поле красивое сейчас», – заметил Олег, глядя в окно, за которым виднелся их дворик и дальше – ромашковая гладь. «Солнечное. Тебе бы пошло на пользу немного свежего воздуха».
Виля фыркнула, но не зло, а скорее по привычке. «Свежий воздух не лечит… всего остального». Она тут же осеклась, поняв, что сказала лишнее. Она старалась не говорить о «всем остальном» напрямую, чтобы не расстраивать отца, чтобы не выглядеть жалкой.
Олег не стал развивать тему. Он знал, что она имеет в виду. Его взгляд на мгновение стал еще более печальным, но он быстро это скрыл. «Ну, рисование тоже хорошо. Главное, чтобы тебе было чем заняться, чтобы не скучала». Он помолчал, потом добавил чуть тише: «Мама бы хотела, чтобы ты рисовала. У тебя так хорошо получается».
При упоминании мамы Виля напряглась. Сердце снова сжалось знакомым холодком. «Знаю», – коротко бросила она, отодвигая почти пустую тарелку. Голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. Она поднялась. «Спасибо за завтрак. Было… нормально».
«Не за что, колючка ты моя», – Олег усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды, только бесконечное терпение и любовь. Он знал ее «гонор», ее защитную реакцию. Знал, что за этой показной угрюмостью прячется ранимая девочка, которая все еще отчаянно скучает по маме.
Виля уже почти вышла из кухни, но на пороге задержалась на секунду, не оборачиваясь. «И… какао тоже хорошее», – добавила она почти шепотом и быстро скрылась на лестнице, ведущей наверх, оставив Олега одного с его кофе и тихой улыбкой. Он знал, что это ее «нормально» и «хорошее какао» – высшая степень похвалы, на которую она сейчас способна. И этого было достаточно.
Завтрак закончился, оставив после себя лишь легкое тепло в желудке и привычную пустоту в душе, которую не мог заполнить никакой, даже самый вкусный, отцовский оладушек. Виля поднялась к себе в комнату, где на старом письменном столе, заваленном книгами и тетрадями вперемешку с тюбиками засохшей краски, ее уже ждал верный спутник последних месяцев – ноутбук.
Она с тяжелым вздохом открыла крышку. Экран ожил, заливая комнату холодным светом. Привычная заставка, иконки программ, папка с названием «Универ». Клик. Еще клик. Загружалась платформа для онлайн-занятий. Виля пригладила волосы, мельком взглянув на свое отражение в темном экране – бледное лицо, темные круги под глазами, вечно чуть нахмуренные брови. Она включила камеру – требование преподавателей, чтобы видеть, что студенты действительно присутствуют, а не спят или занимаются своими делами. Хотя, по правде говоря, Виля часто умудрялась совмещать.
Сегодня по расписанию была «История зарубежной литературы XX века». Лектор, пожилой мужчина с тихим, монотонным голосом и привычкой постоянно поправлять очки на носу, уже что-то вещал про экзистенциалистов. На экране мелькали слайды с портретами Сартра и Камю, цитатами и схемами. Виля сделала вид, что внимательно слушает, даже кивала иногда, когда камера крупным планом показывала ее лицо в общей мозаике студентов.
Учебу она, мягко говоря, не особо любила. Никогда не была зубрилой или активисткой. Поступила в университет скорее по инерции, потому что «так надо», потому что мама всегда говорила, что высшее образование – это важно. И вот теперь она, Вильетта, семнадцатилетняя студентка второго курса, вынуждена была продираться сквозь дебри философских концепций и литературных анализов, сидя в четырех стенах нового, чужого дома, за тысячи километров от своего университета, от своих однокурсников, от прошлой жизни. Дистанционка превратила учебу в какой-то бездушный, механический процесс. Не было живого общения, споров на семинарах, студенческой суеты в коридорах. Только говорящие головы в маленьких окошках на экране и бесконечные файлы с заданиями.
Что поделать? Надо было как-то доучиться. Отец платил за ее обучение, и она не хотела его подводить еще и этим. Поэтому она старательно делала вид, что вникает, конспектировала что-то в тетрадь, хотя мысли ее витали далеко от проблем отчуждения и абсурдности бытия, о которых так увлеченно рассказывал лектор. Иногда ее взгляд невольно устремлялся к окну, к тому самому ромашковому полю, которое сейчас, залитое полуденным солнцем, казалось еще более манящим и безмятежным. Оно было таким далеким от этой душной виртуальной аудитории, от этих сложных, непонятных слов, от этой гнетущей необходимости притворяться, что все в порядке.
Она вздохнула, возвращая внимание к лекции. Камю сменился Кафкой. «Превращение». Виля усмехнулась про себя. Какая ирония. Она и сама чувствовала себя кем-то вроде Грегора Замзы, запертой в своей комнате, отгороженной от мира, превратившейся во что-то непонятное даже для самой себя. Только вместо панциря у нее была апатия и вечная усталость.