Владимир Лазовик – Ромашковое поле (страница 1)
Владимир Лазовик
Ромашковое поле
Глава 1. Запах надежды и пыльные углы
Солнечный луч, нахальный и яркий, пробился сквозь щель между неплотно пригнанными шторами, щекоча ресницы. Виля поморщилась, зарываясь глубже под одеяло, которое пахло чужим домом – смесью пыли, старого дерева и едва уловимого аромата лавандового кондиционера, которым мама всегда пользовалась. Сердце привычно кольнуло. Мама.
Новый дом. Новая комната. Новая жизнь, которую она не просила.
Из-под одеяла мир казался приглушенным, но постепенно звуки первого этажа просочились и сюда, наверх. Скрипнула половица – это отец, Олег, наверняка уже на ногах. Потом послышался знакомый, успокаивающий стук ножа по разделочной доске и почти сразу – шипение масла на сковороде. В нос ударил дразнящий, теплый аромат жареного бекона, смешанный с запахом свежесваренного кофе и чем-то сладким, неуловимо напоминающим корицу. Яблочные оладьи? Или, может, гренки с сахаром?
Странно, но именно эти запахи, доносившиеся снизу, стали для Вили якорем в бушующем море последних месяцев. После смерти мамы отец не сломался, не озлобился, не потянулся к бутылке, как герои тех слезливых романов, которые она иногда находила на книжных полках в старой квартире. Нет. Олег словно собрал всю свою волю, всю свою любовь, всю свою растерянность и трансформировал их в… кулинарию. Каждое утро начиналось с этих запахов. Каждый вечер заканчивался совместным, пусть и часто молчаливым, ужином. Он взял на себя всю ответственность, до последнего винтика их развалившейся семейной конструкции, и теперь методично, день за днем, пытался собрать ее заново, прокладывая путь к ее сердцу через желудок. И Виля была ему за это бесконечно благодарна, хоть и редко говорила об этом вслух. Слова казались слишком мелкими, слишком неловкими для того огромного, молчаливого подвига, который он совершал.
Она медленно высунула нос из-под одеяла. Комната была небольшой, с покатым потолком под самой крышей. Стены, оклеенные выцветшими обоями в мелкий цветочек, которые они еще не успели сменить, казались чужими. В углу громоздились неразобранные коробки с ее книгами и вещами – немые свидетели поспешного бегства из прошлой жизни. Единственным родным пятном был старый плюшевый медведь, сидевший на подоконнике и безучастно смотревший на незнакомый пейзаж за окном.
Виля вздохнула, откидывая одеяло. Ноги коснулись прохладных, чуть скрипучих досок пола. Новый день начался. И как бы ей ни хотелось остаться в этом коконе из сна и воспоминаний, запах отцовского завтрака был слишком настойчив, слишком… живой. Он обещал нечто большее, чем просто еду. Он обещал заботу. Он обещал, что они справятся. Может быть.
Она подошла к окну, отодвигая тяжелую штору до конца. Вчерашний дождь, короткий и теплый, умыл мир, и теперь он сиял свежестью под утренним солнцем. Задний дворик их нового дома был небольшим, заросшим густой, но коротко стриженой травой, которая еще хранила на своих изумрудных лезвиях капли влаги, сверкающие, как россыпь крошечных бриллиантов. Старая яблоня, корявая и широко раскинувшая ветви, занимала почти весь центр двора. Ее листья, темно-зеленые и глянцевые, шелестели от легкого утреннего ветерка, создавая живую, дышащую тень. Под яблоней виднелись остатки фундамента какого-то строения – может, старого сарая или летней кухни, теперь поросшие мхом и дикими цветами.
Дальше, за невысоким, покосившимся штакетником, начиналось то, что приковывало взгляд Вили с самого первого дня их приезда. Ромашковое поле.
Оно расстилалось до самого горизонта, бескрайнее, волнующееся море белых лепестков с ярко-желтыми солнечными сердцевинками. Сейчас, в утреннем свете, поле казалось особенно живым. Легкий туман еще клубился в низинах, придавая дальним его участкам призрачный, акварельный оттенок. Ветер пробегал по нему волнами, и тысячи головок ромашек синхронно качались, кланялись, словно приветствуя новый день или невидимого дирижера. Это было зрелище почти гипнотическое, чистое и какое-то первозданное. Между белыми островами цветов проглядывала сочная зелень травы, а кое-где яркими мазками вспыхивали синие васильки и алые головки мака, добавляя картине живописности. Над полем уже кружили первые бабочки – лимонницы и пестрые павлиньи глазки, их хрупкие крылья трепетали в теплом воздухе.
Виля уже несколько дней, с тех пор как они переехали, наблюдала за этим полем из окна своей комнаты. Оно притягивало ее, как магнит. В нем было что-то умиротворяющее и одновременно таинственное. Она даже достала свой старый альбом для рисования и набор акварельных карандашей, которые не брала в руки с… того самого дня. Мысль о том, чтобы уйти в это поле, сесть где-нибудь в высокой траве, среди цветов, и попытаться запечатлеть его ускользающую красоту, стала навязчивой. Она уже представляла, как будет смешивать белила с каплей ультрамарина для теней на лепестках, как будет подбирать идеальный оттенок кадмия желтого для солнечных сердцевин. Это была одна из немногих мыслей, которая вызывала в ней не тоску, а робкое предвкушение.
Правда, выбраться из дома было целой проблемой. После переезда отец, беспокоясь о ее состоянии и не желая лишний раз травмировать сменой школы посреди учебного года, договорился о дистанционном обучении. И хотя Виля понимала, что это сделано из лучших побуждений, такая форма обучения еще больше замыкала ее в четырех стенах их нового, пока еще чужого дома. Надобность выходить на улицу свелась к минимуму. Да и желания особого не было. Словно тяжелая, невидимая плита давила на плечи, отбивая всякую охоту к движению, к общению, к жизни. Наверное, это и была та самая депрессия, о которой так много пишут в интернете, но признаваться в этом, даже самой себе, было страшно. Проще было списать все на горе, на усталость, на адаптацию к новому месту.
Но ромашковое поле… оно было другим. Оно манило. Оно обещало что-то. Тишину, красоту, может быть, даже забвение на пару часов. «Завтра, – подумала Виля, вглядываясь в трепещущее белое море. – Завтра я обязательно туда пойду».
Запах бекона и кофе стал настойчивее, перебивая тонкий аромат умытой травы и далеких цветов. Виля оторвалась от окна, от завораживающего танца ромашек, и ее мысли вернулись к отцу. Олег.
Он был высоким, даже очень. Когда Виля была маленькой, ей казалось, что его голова почти касается потолка их старой квартиры. Сейчас она сама подросла, но он все еще возвышался над ней, как скала, надежная и незыблемая. Широкие плечи, сильные руки, которые, казалось, могли бы поднять что угодно – и ее маленькую, когда она падала и разбивала коленки, и тяжелые сумки с продуктами, и теперь вот – весь груз их новой, осиротевшей жизни. Руки, которые сейчас так умело управлялись на кухне, создавая этот утренний оазис уюта.
Он был молчаливым. Не из тех отцов, что постоянно сыплют шутками или читают нотации. Его любовь выражалась иначе, не словами, а делами. В том, как он каждое утро вставал раньше, чтобы приготовить ей завтрак, зная, что она любит его гренки с корицей или пышные сырники. В том, как он терпеливо разбирал коробки с вещами, стараясь устроить ее комнату так, чтобы ей было хоть немного уютнее. В том, как он иногда просто сидел рядом, когда она плакала, не пытаясь неуклюже утешить, а просто давая ей почувствовать свое присутствие, свою молчаливую, но непоколебимую поддержку. Он не говорил «Я люблю тебя» каждые пять минут, но Виля это знала. Знала по тому, как он смотрел на нее, когда думал, что она не видит, – взглядом, полным такой нежности и тревоги, что у нее самой щемило сердце. Знала по тому, как он, приходя с работы, первым делом заглядывал к ней в комнату, просто чтобы убедиться, что она в порядке. Эти маленькие, почти незаметные жесты были громче любых слов.
Мама… Мама была другой. Она была небом. Не просто небом, а чистым, бездонным, голубым небом ясного летнего дня. Она была светом, теплом, смехом, который заполнял весь дом. Она была словами, объятиями, поцелуями перед сном. Она была той, кто всегда находил нужные слова, кто мог развеять любую ее печаль, кто верил в нее даже тогда, когда сама Виля в себе сомневалась. Мама была воздухом, которым они дышали, и когда ее не стало, дышать стало трудно, почти невозможно.
Виля до сих пор не могла поверить, что все произошло именно так, как в тех дурацких, слезливых фильмах, которые они иногда смотрели вместе с мамой, посмеиваясь над предсказуемостью сюжета. В тех фильмах всегда кто-то хороший и светлый обязательно умирал, оставляя после себя лишь светлые воспоминания и улыбающиеся фотографии. Она никогда не думала, что это коснется ее, ее семьи. Что самое чистое, самое настоящее, что было в ее мире, может вот так просто исчезнуть, быть безжалостно забрано смертью. Теперь мама осталась именно такой – улыбающейся. На фотографиях, расставленных на полках. И на видео. Десятки коротких роликов на старом ноутбуке: вот мама смеется на дне рождения, вот они вместе пекут пирог, вот она машет рукой с палубы речного трамвайчика во время их последней совместной поездки… Яркая, живая, полная энергии. И это было самым невыносимым – видеть ее такой, знать, что больше никогда не услышишь ее голоса вживую, не почувствуешь тепла ее руки. Словно часть ее самой вырвали, оставив зияющую, кровоточащую рану, которая никак не хотела затягиваться. И это чистое, голубое небо ее детства теперь было затянуто свинцовыми тучами, сквозь которые лишь изредка пробивались эти болезненно-яркие лучи воспоминаний.