Владимир Лазовик – Ромашковое поле (страница 5)
Виля замерла, карандаш выпал из ее пальцев. Она огляделась. Никого. Только поле, небо и далекая стена леса. Солнце все так же светило, пчелы все так же жужжали, хотя и как будто чуть тише.
«Показалось», – прошептала она, поднимая карандаш. Наверное, это просто ветер так странно сыграл в высокой траве, или слуховая галлюцинация от долгого пребывания на свежем воздухе в тишине. Да, точно. Просто показалось. Она даже усмехнулась своим страхам. Но улыбка получилась немного натянутой, а чувство безмятежного счастья слегка поблекло, уступив место какому-то новому, едва уловимому ощущению тревоги.
Сердце стучало чуть быстрее, но Виля заставила себя взять карандаш. «Глупости», – сказала она себе твердо. «Просто ветер. Тут всегда так, наверное. Эхо, или еще что-то». Она попыталась вернуться к своему рисунку, к ощущению радости, которое только что испытала. Но что-то неуловимо изменилось. Цвета казались уже не такими яркими, линии ложились не так уверенно. Она то и дело бросала настороженные взгляды по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху. Безмятежность ушла, сменившись напряженным ожиданием.
Она пыталась сосредоточиться на деталях – на изгибе лепестка, на игре света на стебле, на тонких прожилках листа. Рука двигалась почти механически, а мысли возвращались к тому странному звуку. Человеческий выдох? Здесь, посреди бескрайнего поля? Это было абсурдно. И все же… он был таким отчетливым.
И тут это случилось снова.
На этот раз это был не просто выдох. Это был голос. Низкий, гулкий, вибрирующий, словно исходил он не из одной точки, а отовсюду сразу, от самой земли, от неба, от каждой травинки. Такой голос мог бы принадлежать великану из старых сказок или древнему божеству из забытых мифов. В нем не было злобы или угрозы, только безмерная, всепоглощающая усталость и такая же безмерная, вселенская печаль.
«Жалко», – произнес этот голос, и слово это, простое, обыденное, прозвучало как приговор, как констатация неизбежного.
И снова тот же глубокий, сотрясающий воздух выдох, от которого ромашки вокруг Вили легли почти до самой земли, словно в скорбном поклоне.
На этот раз Виля не стала убеждать себя, что ей показалось. Это было слишком реально, слишком… невозможно. Ужас, холодный и липкий, сковал ее. Карандаш снова выпал, но она уже не обращала на него внимания.
«ЧТО ЖАЛКО?! КОГО ЖАЛКО?!» – ее собственный голос прозвучал тонко, почти пискляво, срываясь от страха. Она вскочила на ноги, судорожно озираясь. Вокруг по-прежнему не было ни души. Только колышущееся море цветов и безмолвное небо.
Паника накрыла ее с головой. Инстинкт самосохранения взял верх над всеми остальными чувствами. Рисунок, карандаши, плед, термос – все было забыто. Она начала лихорадочно, дрожащими руками, сгребать свои вещи в рюкзак, то и дело роняя их, путаясь в ремнях. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
И пока она, спотыкаясь и почти плача от ужаса, бежала прочь, продираясь сквозь ромашки, которые цеплялись за ее ноги, словно не хотели отпускать, голос раздался снова. Тот же низкий, грустный, всепроникающий голос, лишенный каких-либо эмоций, кроме этой вселенской печали.
«Все умрут», – произнес он так же спокойно и неотвратимо. «Через семь дней».
Слова эти, как ледяные иглы, вонзились в ее сознание. Виля закричала, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, не чувствуя царапин от жесткой травы и веток. Ромашковое поле, такое прекрасное и манящее всего полчаса назад, теперь казалось ей зловещей ловушкой, местом, источающим первобытный, необъяснимый ужас.
Она не помнила, как добралась до края поля. Но в тот самый момент, когда ее нога, обутая в кед, соскользнула с последней цветочной кочки и твердо ступила на обычную, коротко стриженую траву их заднего двора, все прекратилось. Мгновенно. Густой, низкий голос исчез, словно его и не было. Тяжелое, всепроникающее дыхание стихло. Даже ветер, казалось, стал обычным, ласковым и теплым. Только ее собственное сбившееся дыхание и оглушительный стук сердца в ушах напоминали о том, что только что произошло.
Она стояла, согнувшись пополам, упираясь руками в колени, и пыталась отдышаться, не веря своему спасению. Граница была такой четкой, такой явной. Там, в поле – ужас. Здесь, на клочке обычной земли – тишина.
Дрожащей рукой Виля толкнула калитку заднего двора, которая со скрипом поддалась. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Она почти ввалилась в дом через заднюю дверь, ведущую прямо на кухню. Привычные запахи – остывшего кофе, чего-то сладкого от утренней запеканки, старого дерева – на этот раз не успокаивали, а лишь подчеркивали ирреальность того, что с ней только что произошло.
«Папа?» – позвала она тихо, но голос ее был слабым и неуверенным. Тишина. Машина отца не стояла во дворе, когда она пробегала мимо – значит, он уехал. Наверное, в магазин или по каким-то делам. И сейчас, как ни странно, Виля почувствовала одновременно и укол разочарования – хотелось, чтобы он был рядом, чтобы можно было рассказать, хотя бы попытаться, – и какое-то извращенное облегчение. Как бы она объяснила ему этот ужас? Он бы просто не поверил, счел бы ее выдумщицей или, что еще хуже, решил бы, что она окончательно сходит с ума от горя.
Не снимая кед, оставляя на чистом полу кухни следы земли и прилипших лепестков ромашек, она ринулась наверх, в свою комнату. Сердце все еще колотилось как сумасшедшее, а в ушах стоял гул от пережитого страха и бега. Ей нужно было увидеть. Увидеть это поле отсюда, с безопасного расстояния, из своей комнаты-убежища.
Подбежав к окну, она резко отдернула штору. Дыхание замерло в груди.
А поле… поле было просто полем.
Обычное, бескрайнее, залитое мягким полуденным солнцем ромашковое поле. Белые головки цветов все так же безмятежно качались на ветру, создавая ленивые, плавные волны. Пчелы и бабочки все так же порхали над ними. Далекая стена леса стояла незыблемо, окутанная легкой дымкой. Никакого зловещего дыхания, никакого низкого, гулкого голоса, никакой вселенской печали. Ничего.
Это было самое странное, самое пугающее. Словно ничего и не было. Словно весь тот ужас, который она испытала несколько минут назад, был лишь плодом ее воспаленного воображения, дурным сном наяву.
Виля прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. Она смотрела на поле, и в ее голове билась только одна мысль: «Не может быть. Этого не может быть». Она ведь слышала. Она ведь чувствовала. Этот голос, этот выдох – они были реальны. И эти слова… «Все умрут. Через семь дней». Они до сих пор звучали в ее ушах, как похоронный звон.
Но поле молчало. Оно было невинным, прекрасным, умиротворяющим. Таким, каким она видела его каждое утро из этого окна. Таким, каким она хотела его нарисовать.
Неужели она сошла с ума? Неужели горе по матери, стресс от переезда, одиночество и замкнутый образ жизни сделали свое черное дело, породив этот кошмар? Мысль эта была почти такой же страшной, как и сам голос.
Она отошла от окна, села на край кровати. Руки все еще тряслись. Взгляд упал на рюкзак, брошенный у двери. Она точно помнила, как судорожно сгребала в него свои вещи, как бежала, не чуя под собой ног. Значит, это было. Это не могло ей просто привидеться.
Но поле за окном упорно твердило обратное, своей безмятежной красотой высмеивая ее страх. И это несоответствие между ее памятью и реальностью за окном было почти невыносимым.
Глава 3. Надпись на лепестках
Утро следующего дня встретило Вилю тяжелой, свинцовой тишиной. Она проснулась оттого, что затекшая рука болезненно ныла, – видимо, она спала в какой-то неудобной позе, сжавшись в комок под одеялом. Первые несколько мгновений, пока сознание медленно выбиралось из вязких объятий сна, ей показалось, что вчерашний кошмар на ромашковом поле был именно этим – кошмаром. Дурным сном, порожденным усталостью и разыгравшимся воображением. Она даже почувствовала мимолетное облегчение, желание отмахнуться от этих воспоминаний, как от назойливой мухи.
Но потом ее взгляд упал на письменный стол.
Там, среди привычного беспорядка из книг и тетрадей, лежал ее альбом. Раскрытый. А на листе – незаконченный рисунок ромашкового поля. Белые лепестки, зеленые стебли, синева неба… Все такое же, каким она его оставила, когда…
Когда услышала голос.
При виде рисунка остатки сонной неги мгновенно испарились. Вчерашний ужас, который она так отчаянно пыталась запереть в самой дальней клетке своего сознания, вырвался на свободу, обрушившись на нее с новой силой. Это был не сон. Это было.
Рисунок был неопровержимым доказательством. Она была там. Она рисовала. И она слышала.
Виля резко села на кровати, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь. В ушах снова зазвучал тот низкий, гулкий, бесконечно печальный голос: «Все умрут. Через семь дней». Семь дней. От этого простого словосочетания внутри все сжималось от ледяного страха.
Она смотрела на рисунок, на это безмятежное, солнечное поле, которое вчера обернулось для нее источником первобытного ужаса. И вдруг, повинуясь какому-то внезапному, иррациональному импульсу, она вскочила с кровати. Ноги сами понесли ее к столу. Дрожащей рукой она схватила первый попавшийся карандаш – толстый, черный, графитовый.