Владимир Лазовик – Ромашковое поле (страница 6)

Ее пальцы сжимали его так сильно, что костяшки побелели. Дыхание стало прерывистым. Она наклонилась над рисунком, над этим изображением невинных белых цветов, и ее рука начала двигаться. Судорожно, резко, почти яростно.

Буквы ложились на бумагу криво, косо, царапая поверхность листа. «В-С-Е У-М-Р-У-Т». Она писала прямо по нежным лепесткам нарисованных ромашек, по зеленой траве, по голубому небу. Каждое слово – как удар молота. «Ч-Е-Р-Е-З С-Е-М-Ь Д-Н-Е-Й». Черные, жирные буквы расползались по безмятежному пейзажу, как ядовитые чернила, оскверняя его, превращая из символа надежды и красоты в вестника апокалипсиса.

Она писала, и по щекам ее текли слезы – горячие, злые, отчаянные. Слезы страха, бессилия и какого-то странного, почти истерического удовлетворения от того, что она зафиксировала это, выплеснула этот ужас на бумагу, сделала его видимым. Теперь это было не просто воспоминание, не просто слова, услышанные ею одной. Теперь это была надпись. Предупреждение. Приговор.

Когда последняя буква была выведена, Виля отбросила карандаш, словно он обжег ей пальцы. Она смотрела на свой испорченный рисунок, на эти страшные слова, перечеркнувшие всю его красоту. И только теперь до нее начал доходить весь масштаб произошедшего. Это не просто дурной сон или игра воображения. Это реальность. Страшная, необъяснимая, но реальность. И у нее, Вили, есть всего семь дней.

Она отошла от стола, словно боясь прикоснуться к своему творению, к этому изуродованному рисунку, который теперь кричал о грядущей беде. Комната казалась слишком маленькой, стены давили. Виля начала мерить ее шагами, от окна к двери, от двери к окну, сжимая и разжимая кулаки. В голове царил хаос, мысли метались, как испуганные птицы в клетке.

«Может, мне все-таки послышалось?» – эта мысль, слабая и трусливая, пыталась пробиться сквозь стену ужаса. Ну, мало ли что может причудиться в тишине, на природе, после всего пережитого? Переутомление, стресс, игра ветра… Люди иногда слышат то, чего нет. Особенно когда им плохо. Особенно когда они одни.

Но тут же другая, более настойчивая и безжалостная мысль отметала эти жалкие попытки самообмана. «Нет. Как такое может послышаться?!» Голос был слишком отчетливым, слишком… реальным. Этот низкий, вибрирующий тембр, эта всепроникающая печаль, этот выдох, от которого дрожала земля под ногами и склонялись цветы. Это не могло быть просто игрой воображения. Это было слишком мощно, слишком физически ощутимо. И слова… «Все умрут. Через семь дней». Такие конкретные, такие страшные.

«Может, вернуться туда?» – эта идея возникла внезапно, заставив ее замереть посреди комнаты. Вернуться на поле. Проверить. Убедиться. Но при одной мысли об этом по спине снова пробегал ледяной холодок. Воспоминание о том первобытном ужасе, который она испытала, было слишком свежим. Снова оказаться там, один на один с этой неведомой, могущественной сущностью? Снова услышать этот голос? Нет. Страшно. До дрожи в коленках, до тошноты. Она не была героем. Она была обычной, напуганной до смерти девушкой.

«Оставить все как есть?» – прошептала она. Сделать вид, что ничего не было. Забыть. Спрятать рисунок подальше, запереть этот кошмар в себе. Пусть идет как идет. Ведь она ничего не может сделать, правда? Кто она такая, чтобы противостоять чему-то, что способно выдыхать с силой урагана и предрекать смерть целому поселку?

Но тут же ее начала грызть совесть. Маленький, но настойчивый червячок сомнения и ответственности. «Я не могу. Я не позволю себе этого». Хоть она и не знала никого в этом поселке, кроме своего отца, но там были люди. Живые люди. Дети, старики, семьи. Они ничего не подозревали, жили своей обычной жизнью, а над ними уже навис этот смертный приговор. И она – единственная, кто об этом знает. Если это правда… если это не плод ее больного воображения… то молчать – значит стать соучастницей. Значит, позволить этому случиться.

Эта мысль была невыносима. Она не могла просто сидеть сложа руки и ждать, когда через семь дней случится что-то ужасное. Даже если шанс, что ей все это привиделось, был велик. А что, если нет? Что, если это реальная угроза?

«Боже, как же страшно…» – Виля снова подошла к окну, но на этот раз не смотрела на поле. Она видела лишь свое бледное, испуганное отражение в стекле. Борьба внутри нее разгоралась с новой силой. С одной стороны – инстинкт самосохранения, желание спрятаться, убежать, забыть. С другой – это проклятое чувство ответственности, это «а что, если?», которое не давало покоя.

Что делать? Рассказать отцу? Он не поверит. Посчитает, что она окончательно тронулась умом. Обратиться в полицию? Ее поднимут на смех. «Девушка, вам бы к доктору». Кто поверит в говорящее поле, предрекающее конец света через неделю?

Значит, если что-то и делать, то делать это придется ей одной. Но что? Как можно отговорить неведомую сущность, если ты даже не знаешь, что это такое? Как можно бороться с тем, чего не понимаешь?

Страх парализовывал, но одновременно с ним росло и какое-то отчаянное упрямство. Она не могла просто сдаться. Она должна хотя бы попытаться. Что-то сделать. Что-то выяснить. Даже если это будет стоить ей последних остатков душевного спокойствия. Даже если это снова приведет ее на то проклятое поле.

Решение медленно, мучительно, но все же начало вызревать в ее душе. Она не знала, что будет делать. Но она знала, что не сможет просто сидеть и ждать.

Мысль о том, чтобы рассказать отцу, мелькнула и тут же погасла, как слабая искра под дождем. Олег, при всей своей любви и терпении, был человеком прагматичным, стоящим обеими ногами на земле. Он видел, как тяжело Виля переживает смерть матери, как она замкнулась, как отдалилась от мира. Если она придет к нему с рассказом о говорящем поле, которое обещает всех уничтожить, он, скорее всего, решит, что это очередной, самый тревожный симптом ее депрессии. Он не высмеет ее, нет, он слишком тактичен для этого. Но он посмотрит на нее с такой смесью беспокойства и жалости, что Виле станет еще хуже. Он начнет уговаривать ее пойти к психологу, может быть, даже к психиатру. И она не сможет его винить. Ведь со стороны это действительно звучало бы как бред сумасшедшего.

Найти друга, чтобы поделиться? Эта идея была еще более абсурдной. Она здесь всего ничего, ни с кем толком не знакома, да и не стремилась к этому. В ее состоянии заводить новые знакомства было последним, чего ей хотелось. И потом, это было бы слишком… по-книжному. В фильмах и романах у героев всегда вовремя появляется верный друг или мудрый наставник, готовый выслушать самую невероятную историю и помочь. Но так в жизни не работает. В жизни, когда ты сталкиваешься с чем-то подобным, ты, как правило, остаешься один на один со своим ужасом и недоверием окружающих.

Нет, если что-то и делать, то делать это придется ей самой. И, судя по всему, единственный способ что-то выяснить – это вернуться туда. На поле.

При этой мысли желудок снова скрутило от страха. Воспоминания о низком голосе и леденящем душу выдохе были слишком яркими. Но что еще ей оставалось? Сидеть и ждать, пока пройдут семь дней? Смотреть, как ее отец, ничего не подозревая, готовит завтраки и читает свои «Зареченские Вести», пока над ним, над ними всеми, нависает эта невидимая угроза? Нет. Она не сможет.

Но и бежать туда сломя голову, как она сделала вчера в панике, было бы верхом глупости. «Сразу побежит только идиот», – эта мысль прозвучала в ее голове на удивление трезво и холодно. Если там действительно обитает что-то могущественное и недружелюбное, то неподготовленное вторжение может закончиться очень плохо. Она уже испытала на себе его… недовольство? Печаль? Что бы это ни было, оно было способно напугать до полусмерти.

Значит, нужно подготовиться.

Эта мысль стала спасительным якорем в бушующем море страха и растерянности. Подготовиться. Это звучало разумно. Это давало ей хоть какой-то план, хоть какую-то иллюзию контроля над ситуацией.

Но как подготовиться к встрече с неведомым? Что она вообще могла сделать?

Первое, что пришло в голову, – информация. Может быть, в этом поселке есть какие-то легенды, связанные с этим полем? Какие-то старые истории, которые могли бы пролить свет на природу этой сущности? Нужно будет как-то разузнать, может, в местной библиотеке, если таковая имеется, или осторожно поспрашивать у кого-то из старожилов, если ей удастся найти подход.

Второе – время. Когда лучше идти? Утром, как вчера? Или, может, под вечер, когда солнце уже не такое яркое, но еще не темно? Или выбрать какой-то определенный день? Голос сказал «через семь дней». Может, есть какая-то цикличность?

Третье – что взять с собой? Альбом и карандаши вчера не помогли, скорее наоборот, привлекли внимание. Нужно ли ей какое-то оружие? Глупости. Против такого голоса не поможет никакой нож или палка. Может, что-то… символическое? То, что придаст ей смелости? Или диктофон, чтобы записать голос, если он снова заговорит? Чтобы иметь доказательства, хотя бы для самой себя.

И самое главное – ей нужно было собраться с духом. Преодолеть этот парализующий страх. Она не знала, как это сделать, но понимала, что без этого все остальные приготовления будут бессмысленны.