Владимир Лазовик – Кукловод и кукла (страница 4)

«Спасибо еще раз, Маша. И… до свидания, Мика».

«Пока, Влад», – сказала Мария ровным тоном. «Не забывай о нашем разговоре».

Влад кивнул и быстро скрылся в темном проеме подъезда, словно убегая от чего-то.

Мария и Мика остались одни. Некоторое время они шли молча. Мика чувствовала себя неловко, но боялась нарушить молчание Марии. Она знала, что сейчас лучше не задавать вопросов.

Наконец, когда они уже подходили к дому Марии, Мика нерешительно спросила:

«Маш… ты ведь не будешь его… ну… во что-то плохое втягивать? Влада?»

Мария усмехнулась, но это была скорее гримаса.

«Плохое, Мика, – это очень относительное понятие. Иногда то, что кажется плохим, может привести к чему-то… необходимому. Или даже хорошему. Для кого-то».

Она остановилась у своей парадной, такой же безупречной и холодной, как и ее квартира.

«Иди домой, Мик. И не думай слишком много. Это вредно для цвета лица».

С этими словами она повернулась и вошла в подъезд, оставив Мику одну на улице, наедине с ее догадками, страхами и неотступным ощущением, что Мария затеяла какую-то очень опасную игру, в которой Влад был лишь пешкой. А может, и не только он.

Когда-то давно, в те времена, которые сейчас казались ей наивными и почти смешными, Мария действительно представляла себе это. Свою смерть. Не как трагедию, а как спектакль. Она видела заплаканные лица родителей, их запоздалое раскаяние, их горькое осознание того, кого они потеряли. Это были типичные, почти шаблонные фантазии недолюбленного подростка, отчаянно жаждущего хоть какого-то эмоционального отклика, пусть даже такого – посмертного. Она часами прокручивала в голове эти сцены, смакуя каждую деталь: цветы на могиле, слезы матери, ссутулившуюся фигуру отца. Это приносило ей странное, извращенное утешение.

Но это было раньше.

Все изменилось после одного фильма. «Пленницы». С Хью Джекманом. Фильм, который она посмотрела случайно, поздно ночью, когда родители уже спали или, что вероятнее, были заняты очередным раундом своей тихой войны. Она не ожидала, что он так ее зацепит. Но он зацепил. Не сюжетом, не актерской игрой, а одной единственной, но всепоглощающей идеей.

Похищение.

Не смерть, где все заканчивается, где нет шанса на исправление. А именно похищение. Длительное, мучительное ожидание. Страх. Надежда. И, главное, – то, как это меняет людей. Как это заставляет их отбросить все наносное, все мелкие обиды и ссоры, и сосредоточиться на единственном – на спасении ребенка.

Мария смотрела на экран, и в ее голове рождалась новая мечта, куда более изощренная и, как ей казалось, куда более действенная, чем банальная фантазия о собственной смерти. Она видела, как ее родители, обычно такие холодные и отстраненные, объединяются перед лицом общей беды. Как они забывают о своих бесконечных претензиях друг к другу, потому что есть нечто более важное – их дочь, их Маша, которая в опасности. Она представляла их бессонные ночи, их отчаянные поиски, их молитвы. И, конечно, момент ее спасения. Слезы радости, объятия, слова любви, которые она так никогда и не слышала в реальности. Примирение. Не только с ней, но и между собой. Их разрушенная семья, склеенная страхом и облегчением.

Эта новая мечта вытеснила старую. Смерть казалась теперь слишком грубым, слишком топорным инструментом. Похищение же – это было искусство. Это была драма с напряженным сюжетом, с катарсисом в финале. И она, Мария, будет режиссером этой драмы.

План начал формироваться постепенно, обрастая деталями, как снежный ком. Она изучала криминальные хроники, читала статьи о похищениях, смотрела документальные фильмы. Не из праздного любопытства, а с холодным, аналитическим расчетом. Она обращала внимание на ошибки похитителей, на реакцию жертв, на действия полиции и, главное, на поведение родственников.

Ее комната стала ее штабом. На пробковой доске над столом, среди вырезок с цитатами из любимых книг и фотографий каких-то мрачных, атмосферных пейзажей, начали появляться новые элементы: схемы, карты, списки. Она продумывала все до мелочей.

Место. Это должно было быть что-то заброшенное, но не слишком удаленное, чтобы «похитителям» было удобно ее там «держать». Старый дачный домик, принадлежавший когда-то дедушке Вадима, казался идеальным вариантом. Вадим как-то обмолвился, что туда уже много лет никто не ездит.

Улики. Нужно было оставить что-то, что указывало бы на борьбу, на насильственное похищение. Порванная одежда, следы крови (она уже знала, где достать немного свиной крови на рынке – это было почти смешно в своей кинематографичности).

Записка с требованиями. Текст должен был быть таким, чтобы не оставлял сомнений в серьезности намерений «похитителей», но и не был слишком абсурдным. Никаких миллионов долларов, которых у ее родителей, несмотря на их достаток, могло и не быть в свободном доступе. Скорее, что-то более реалистичное, но все равно достаточно существенное, чтобы заставить их понервничать и действовать.

«Похититель». Изначально она думала сделать все сама, инсценировать исчезновение. Но это было бы не так эффектно. Нужен был сообщник. И Влад подходил на эту роль идеально. Запуганный, зависимый, готовый на все ради ее расположения. Он будет идеальной марионеткой, исполнителем ее воли. Он будет ее «голосом», ее «руками».

Сроки. Не слишком долго, чтобы не довести родителей до настоящего отчаяния или инфаркта. Но и не слишком коротко, чтобы они успели прочувствовать всю гамму эмоций, успели осознать, как она им дорога. Неделя. Может быть, десять дней. Этого должно было хватить.

Мария сидела за своим столом, глядя на разложенные перед ней бумаги и схемы. В ее глазах горел холодный, расчетливый огонь. Она не чувствовала ни страха, ни сомнений. Только предвкушение. Предвкушение того, как ее «идеальный сценарий» воплотится в жизнь. Как она, наконец, станет видимой. Как она заставит их почувствовать.

Мечты о смерти остались в прошлом. Теперь она планировала не исчезнуть навсегда, а лишь пропасть на время. Чтобы потом вернуться – другой, значимой, любимой.

И цена, которую придется заплатить за это, ее не волновала. Во всяком случае, пока.

Комната Марии была ее крепостью, ее личным пространством, и это ощущалось в каждой детали. Она не страдала от той стерильной, выхолощенной безупречности, которая царила в остальной квартире и так давила на Марию. Здесь, в ее мире, был допустим легкий, живой беспорядок – тот самый, который говорит не о неряшливости, а о том, что пространством пользуются, в нем живут, дышат, думают.

Стены были выкрашены в глубокий, насыщенный сине-серый цвет, который создавал ощущение уюта и одновременно настраивал на сосредоточенность. Этот цвет поглощал излишний свет из большого окна, делая комнату немного сумрачной даже днем, что Марии нравилось.

Кровать, застеленная мягким пледом крупной вязки цвета темного изумруда, не всегда была идеальной. Часто на ней можно было увидеть раскрытую книгу, оставленную на том месте, где чтение было прервано, или ноутбук, небрежно прикрытый после ночного киносеанса. Подушки, несколько штук разного размера и фактуры, могли быть сбиты или небрежно разбросаны. Это не было неряшливостью – скорее, свидетельством того, что кровать была не просто местом для сна, а пространством для отдыха, размышлений, погружения в другие миры.

Письменный стол из темного дерева, массивный и основательный, был центром ее интеллектуальной жизни. Да, на нем царил определенный порядок: стопки тетрадей, учебников, органайзер с ручками и карандашами. Но рядом с этим строгим порядком могли лежать несколько листов с быстрыми набросками, исписанных вдоль и поперек, чашка с недопитым остывшим чаем, или несколько фотографий, не нашедших пока своего места на пробковой доске. Это был творческий хаос, контролируемый и осмысленный.

На спинке единственного стула – старого, деревянного, с удобной, чуть потертой кожаной обивкой, который она когда-то отвоевала у родителей, собиравшихся его выбросить, – могла висеть вчерашняя футболка или толстовка. Мария не стремилась к тому, чтобы каждая вещь немедленно отправлялась в шкаф. Она не была к себе излишне строга в этих мелочах, не страдала перфекционизмом, который превращает жизнь в вечную борьбу с энтропией. Одежда на стуле – это просто одежда, которая будет надета завтра или отправлена в стирку чуть позже. Ничего более.

Книжные полки, занимавшие почти всю стену напротив кровати, были забиты до отказа. Здесь соседствовали классика и современная проза, философские трактаты и сборники стихов, детективы и психологические триллеры. Книги стояли не всегда ровно, некоторые были заложены случайными бумажками, у некоторых были потрепаны уголки – явные признаки того, что их часто читали и перечитывали. На одной из полок, среди книг, примостилась небольшая коллекция странных сувениров: старый компас, несколько необычных камней, засушенный цветок под стеклом. Мелочи, каждая из которых имела свою историю, свою эмоциональную привязку.

На полу, возле кровати, лежал небольшой, но мягкий ковер с геометрическим узором. На нем тоже иногда можно было найти следы ее присутствия – забытый блокнот, наушники, или даже пару носков, скинутых перед сном.

Все это – раскрытая книга, одежда на стуле, случайная чашка на столе – не создавало ощущения запущенности. Наоборот, это говорило о том, что Мария чувствовала себя в своей комнате свободно и комфортно. Она не была зациклена на идеальной чистоте ради самой чистоты. Ее порядок был функциональным, живым. Она не была распущена, грязи или пыли в ее комнате не было. Просто она позволяла себе эту легкую степень бытового «шума», которая делала ее пространство по-настоящему ее. Это была здоровая ментальная связь с миром, где не все должно быть выверено до миллиметра, где есть место спонтанности и маленьким несовершенствам, которые и делают жизнь настоящей.