Владимир Лазовик – Кукловод и кукла (страница 1)
Владимир Лазовик
Кукловод и кукла
Глава 1. Фасад и трещины
Слова отца, Игоря, падали в утреннюю тишину квартиры так же тяжело, как капли расплавленного олова. Гостиная, залитая безразличным светом огромного, от пола до потолка, окна, казалось, впитывала их, не дрогнув. Безупречный минимализм – холодный мрамор пола, стеклянные поверхности, редкие, но баснословно дорогие арт-объекты – всё здесь дышало выверенным успехом и такой же выверенной пустотой.
«…и я не собираюсь это терпеть, Лена. Ее выходки переходят все границы». Игорь стоял спиной к окну, силуэт против безжалостно ясного неба. Он машинально поправил манжет идеально сидящей рубашки – жест, отточенный до автоматизма, как и многие другие в его жизни.
Елена, мать Марии, сидела в глубоком дизайнерском кресле цвета слоновой кости, таком же безупречном, как и все вокруг. Тонкие пальцы сжимали холодный фарфор кофейной чашки.
«Игорь, я не спорю, она бывает… непростой». Голос у нее был тихий, но с нотками металла, которые не мог скрыть даже бархат интонаций. «Но ты забываешь один существенный момент. На носу золотая медаль. Городская олимпиада по литературе – первое место. Ты хоть иногда вспоминаешь об этом, когда называешь ее просто «трудным подростком»?»
Взгляд Елены скользнул по панорамному виду на город – застывшее море стекла и бетона, такое же холодное и отстраненное, как и атмосфера в их доме.
Игорь медленно повернулся. На его лице, обычно непроницаемом, как хорошо выделанная кожа дорогого портфеля, мелькнуло раздражение.
«Медали – это прекрасно, Елена. Это инвестиция. В ее будущее, в нашу репутацию, если хочешь. Но это не индульгенция на скотское поведение». Он подошел к бару, встроенному в стену из темного дерева, плеснул себе воды. Лед в стакане звякнул одиноко и резко. «Характер – вот что определяет человека, а не количество блестяшек на полке».
«Ее характер – это отчасти и твое невнимание», – почти прошептала Елена, но Игорь услышал.
Он усмехнулся – короткий, неприятный звук.
«Мое невнимание? Дорогая, с твоими-то замашками и вечным «я лучше знаю» удивляться ее строптивости как-то… наивно». Он отпил воды, глаза его холодно блеснули. «Или ты забыла, какой «простой» ты сама была в ее возрасте? Или, может, и сейчас не сильно изменилась?»
Елена вздрогнула, словно от удара. Фарфоровая чашка едва заметно дрогнула в ее руке.
«Это низко, Игорь».
«Это правда, Лена. А правда редко бывает высокой и удобной». Он поставил стакан на полированную поверхность. «Маша – наша проблема. Общая. И я устал делать вид, что очередной ее диплом закроет дыру в ее воспитании. Или в наших отношениях, если уж на то пошло».
Солнечный луч, пробившись сквозь идеально чистое стекло, упал на абстрактную скульптуру из гнутого металла. Скульптура отбрасывала сложную, рваную тень на безупречно белый ковер. Тень казалась единственным живым, беспокойным пятном в этой стерильной элегантности.
Елена молчала, глядя на эту тень. Слова мужа, грубые и точные, повисли в воздухе, липкие, как паутина. Она хотела бы возразить, крикнуть, что он ничего не понимает, что Мария – тонкая, ранимая душа, которую он просто не хочет видеть. Но вместо этого она лишь плотнее сжала губы. Втаптывать себя в грязь взаимных обвинений не хотелось. Игра, как всегда, предстояла тоньше.
«В том-то и дело, Лена, – Игорь облокотился бедром о край массивного стола из цельного спила дерева, отполированного до зеркального блеска. Столешница отразила его искаженный, удлиненный силуэт. – Мы слишком часто реагируем. Слишком много внимания этим… спектаклям. Может, пора попробовать другую тактику? Полный игнор. Пусть побесится в вакууме. Посмотрит, как это – когда на тебя действительно ноль внимания».
Елена медленно отставила чашку на стеклянный столик. Фарфор коснулся стекла с тихим, холодным стуком, почти неслышным в просторном помещении.
«Игнорировать собственного ребенка? Это твое предложение?» В ее голосе не было удивления, скорее усталая констатация. Она знала Игоря. Его методы часто напоминали хирургическое вмешательство без анестезии.
«Не ребенка, а ее поведение, – поправил он, проводя пальцем по безупречной поверхности стола, словно стирая невидимую пылинку. – Ее манипуляции. Ты же сама видишь, она играет нами. Каждая ее выходка – это запрос на реакцию. Любую. Скандал, крик, твои слезы – все идет в копилку. А если не будет реакции? Если стена?»
«Стена может и раздавить», – тихо заметила Елена, глядя не на мужа, а на безупречно белую орхидею в высоком напольном горшке. Цветок, такой же холодный и совершенный, как все в этой квартире.
«Или научит стучать в дверь, а не ломиться, выбивая косяки», – отрезал Игорь. «Я считаю, что это единственный способ донести до нее, что мир не вращается вокруг ее «хочу» и «не хочу». Мы слишком много ей позволяли, оправдывая это ее «тонкой душевной организацией» и медальками». Он скривил губы при последнем слове.
Именно в этот момент, когда напряжение между ними стало почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть, на пороге гостиной, в проеме широкой арки, ведущей в коридор, возникла Мария.
Она появилась бесшумно, словно тень, отделившаяся от темной панели из мореного дуба, которой была отделана одна из стен коридора. На ней были мешковатые джинсы, вытянутая черная футболка с каким-то неразборчивым принтом и старые кеды. Волосы, темные и длинные, падали на плечи без всякого порядка. В руках она держала небольшой рюкзак, который, казалось, весил больше, чем она сама.
Лицо ее было непроницаемо. Ни удивления, ни интереса к родительскому спору – только глубокая, почти старческая усталость во взгляде больших, темных глаз. Она не остановилась, не замедлила шаг. Просто прошла мимо них, как мимо предметов мебели, не удостоив ни взглядом, ни словом.
Игорь и Елена на мгновение замолчали, их спор оборвался на полуслове. Игорь чуть нахмурился, Елена поджала губы, на ее лице промелькнуло что-то вроде досады, смешанной с привычной обреченностью. Но ни один из них не окликнул ее, не задал вопроса. Словно негласное соглашение об «игноре» уже вступило в силу.
Мария пересекла гостиную, ее кеды тихо шаркали по холодному мрамору. Она не смотрела ни на роскошные вазы, ни на картины современных художников на стенах, ни на панорамный вид города, который так любили ее родители. Ее путь лежал прямо к входной двери, скрытой в нише за массивной колонной.
Она не обернулась. Не хлопнула дверью, демонстрируя протест. Просто потянула тяжелую, звуконепроницаемую дверь на себя, шагнула за порог, и дверь с тихим, сытым щелчком дорогого замка закрылась за ней.
Звук этот повис в воздухе на мгновение, а потом растворился в тишине такой же идеальной, как и интерьер.
Игорь первым нарушил молчание. Он кивнул в сторону закрывшейся двери.
«Вот. Ты видишь? Абсолютное пренебрежение. Ей плевать на нас, на наши слова. Так почему мы должны из-за нее ломать копья?»
Елена медленно поднялась с кресла. Ее лицо было похоже на изысканную, но холодную маску.
«Возможно, ты прав, – сказала она, глядя на дверь, за которой исчезла дочь. – Возможно, игнор – это действительно то, что ей нужно. Или нам».
Но в глубине ее глаз, за тщательно выстроенной ледяной стеной, мелькнуло что-то еще. Что-то, похожее на едва заметную трещину на безупречном фасаде.
Едва тяжелая дверь квартиры захлопнулась за спиной, отрезая ее от холодного блеска родительского мира, Мария выдохнула. Воздух в просторном, отделанном мрамором и деревом подъезде показался ей почти свежим, хотя и был пропитан едва уловимым запахом дорогих парфюмов и чистящих средств. Она не стала дожидаться лифта, обшитого панелями из карельской березы, а быстро, почти бегом, спустилась по широкой лестнице, каждый шаг по которой отдавался гулким эхом в этой искусственной тишине.
Оказавшись на улице, среди утренней суеты престижного района – шелеста шин дорогих автомобилей, приглушенных голосов спешащих на работу людей, – Мария тут же достала из кармана джинсов телефон. Пальцы привычно забегали по экрану, находя нужный контакт.
«Мика».
Гудки пошли почти сразу.
«Ну, наконец-то! – раздался в трубке высокий, немного капризный голос Микаэлы, или просто Мики, как все ее звали. – Я уж думала, ты решила сегодня сеанс коллективного игнора с предками продлить до вечера! Я тут уже минут пятнадцать как на стреме у твоего скворечника, если что! Ноги отмерзли!»
Мария чуть поморщилась. "Скворечник" – так Мика называла их роскошную квартиру в элитном доме, и это прозвище, как и многие другие микины словечки, вызывало у Марии сложное чувство: смесь раздражения и какой-то извращенной привязанности. С Микой она общалась… терпимо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем с родителями. Мика, по крайней мере, ее видела. Пусть и по-своему, через призму собственной восторженности и желания быть причастной к чему-то «особенному», чем в ее глазах, несомненно, являлась Мария. Для Марии же это общение было фоном, привычной тенью, которая не требовала особых эмоциональных затрат. Она считала, что общается с Микой даже хорошо, по меркам своего внутреннего мира, где планка «хорошего общения» была установлена на уровне ледяного равнодушия.
«Я уже вышла, – ровным голосом ответила Мария, оглядываясь по сторонам. Улица была залита утренним солнцем, но воздух оставался прохладным. – Пятнадцать минут? Врать нехорошо, Мик. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда врут».