Владимир Кремин – Расщелина (страница 10)

Не совсем пока Павел осознавал; что это за магический металл, за который люди сражаются и гибнут. Даже за малые крупицы его, они способны идти на битву или преступление. Почему люди придают золоту исключительно важное значение, ведь жизнь куда ценнее? Видимо, именно драгоценные свойства и те великие богатства, которые сулит обладание им, сводят человека с ума.

Отца дома не оказалось. Павла мало интересовали его друзья и знакомые, у которых он порой мог кутить днями напролет, ничуть не беспокоясь о семье. «Нет, и хорошо, – подумалось ему, – во время отсутствия Василия, в семье царил покой, крайне необходимый больной женщине. А ранним утром, пожелав матери спокойного дня, Павел по обыкновению ушел на занятия.

Варвара вздрогнула от неожиданного удара в дверь. Мгновенно догадавшись, в чем дело, она болезненно сжалась, улиткой вползая под одеяло – единственное ее укрытие. Грохот сорвавшегося с гвоздя жестяного таза, звоном расползся по дому, вынуждая чаще биться истомленное, встревоженное недобрым предчувствием, сердце. Василий ввалился в дом, взбешенный и взъерошенный, с пьяной физиономией и злым чувством, будто ему вновь где-то недодали…

Ворча и ругаясь, он долго пинал опрокинутый табурет, который мешал пройти, то и дело оказываясь под ногами. Варвара закрыла глаза и приготовилась к худшему, чувствуя чреватый болью исход: «Благо с сыном поделилась», – лишь это и утешило ее оправдавшиеся предчувствия. Из накрепко сжатых век продавилась слеза, заныла безысходной болью грудь, затряслись худые руки, крепко сжимая темное серое одеяло, покрывавшее ее скованное тело, которое вдруг замерло и утихло. Оно ослабило волю и дало душе выход…

В тихое пространство комнаты влетел разъяренный муж. Замерев перед кроватью, он попытался вглядеться в образ супруги, как всегда остававшейся безучастной к приходу хозяина. Перед его озабоченным взором плыли и перетекали, проявляясь и исчезая, то бесчувственно лежавшая перед ним жена, то скудная утварь дома, мешавшая всюду.

– Что, опять не желаешь меня видеть!? – пьяно вопрошал хозяин, – А я по делу. Ты брось это, лежишь будто не слышишь! Человек важный приехал, обещал помочь, – принялся разъяснять Василий, стоя у кровати и едва сохраняя нужное в эти минуты равновесие.

Равнодушного молчания супруги оказалось мало:

– Ты, дура! – продолжал настаивать он, – пойми, что я тебе толкую. Продам ему по-тихому твои цацки, глядишь деньгами разживемся, а то прозябаем тут как последняя голь; ни пожрать толком, ни выпить с мужиками в трактире. Тебя вон, подлечить надо… Давай, говори, хватит уж молчать, да горе мыкать, меня вон, за нос водить, – бурчал назойливо Василий, шарахаясь из стороны в сторону, ища опоры. – Эх, баба! Ни ума в тебе, ни сочувствия. Ну не утянешь ведь с собой туда, а вот сыну твоему, Пашке, батя нужен, для выхода в люди, и барыши, стало быть, тоже потребны. Мать ты или жаба, в конце-то концов!? Отдай и дело решено, на что тебе то добро, оно вон, мальцу сгодится. Да и от тебя отступлюсь, вот увидишь, бить боле не стану. Скажи только…

Не могла уже Варвара слышать своего мужа; умолкла телом, да утихла духом. И ничто не способно было воротить ее обратно. Иное уж царство забрало ее навсегда…

– Говори! – заорал Василий всем горлом, теряя терпение, не чувствуя и не видя перед собой происходящего, – все одно правду выжму!..

И вновь загромыхал избитый таз, мотаясь по прихожей, обивая обшарпанные углы осиротевшего дома. Ну никак не хотелось хозяину униматься: «Вот уж и выгода наметилась, надежные люди подобрались, а тут баба упрямится. Самому тоже край. Нет, не гоже так, не поймут дружки. А не выгорит намеченное дело, так этот новоявленный гость и вовсе со свету сживет, спрос учинит». – Однако совсем не ждал Василий, такого оборота дела. Присмотрелся, не веря глазам своим, а Варвара то преставилась…

Ну никак не вязался в пьяной голове подобный расклад: «Как же она могла, как посмела вот так вот, просто; взять и помереть, не сказав ему главного, не обмолвившись ни словом? Как же такое возможно? И что теперь? – затрусил, пружиня ногами, перепуганный муж. – Скажи кому, неровен час, смерть супружницы в вину отпишут. Это люди могут, с этим задержки не будет; тюрьма, каторга и все дела. – Затрепетал Василий. – Верить-то в его пьяную правду некому будет, ни свидетелей тебе, ни очевидцев. Тут только одно спасет…»

Наскоро выбежал из дома растерявшийся полупьяный хозяин и, не приметив того сам, зацепил мимоходом лампадку. Склянка слетела на пол, мягко отбросив горевшую свечу на вязаную из лоскутов дорожку. Та задымила и понесла чадить… Тлела себе, тлела и все же перешла, переросла-таки в пламя. Распластался огонь, расползаясь; загорелось тряпье да утварь, наполняя дом едким дымом.

Не видел того Василий. Отправился за сарай; присел на старую, рассохшуюся бричку. Хотелось курить. Сунул руку в карман, а махры не оказалось. Стал припоминать, усиленно хмуря брови; есть ли она вообще в доме, и где? В пору новый кисет забивать, вовсе не мог припомнить; куда старый подевался? Посидел малость, переминаясь с боку на бок. Испуг все же брал: «Жена умерла, а он расселся, махорку видите ли ищет. А вдруг сын воротится или соседи спросят чего? А он, сидит без заботы, не смекает, что при таком горе делают. Указать на него могут. Нет, тут не перекурить, тут выпить нужно. Где-то в доме было, точно было, найти бы? В хлеву тихо, там никто не помешает в себя прийти. В хозяйстве ни скотины, ни птицы – пусто, да и к чему? Это только дурни себя заботами изводят. Он давно от глупостей отошел, так удобнее. Иные вон, хлопочут под бабий догляд; ни тебе выпить, ни закусить по-мужицки. Только вот не идти же опять к Сидору, и без того всю ночь там гулял. Нет, упрячусь, опохмелюсь, а там…» – успокаивал себя Василий.

Однако, вывернув из-за стены сарая, не поверил своим глазам. Дом, из которого он только что вышел, пламенем занялся, во всю уж полыхает; и в прихожей, и в избе – огонь. Не смотря на жар, исходящий от горящего строения, пробил хозяина озноб. Затрясло от головы до пят, а ноги сами, так и понесли горемыку задворками, к лесу. В нем одном, видел незадачливый хозяин единственное спасение, в его дальних, глухих и мрачных чащах, и никто не способен был в эти трагические минуты переубедить его в своем выборе.

Бежал Василий долго; огородами, под прикрытием плетней, да соседских сараев, что всюду, смешиваясь с серой оттаявшей пашней, прятали его от вездесущего людского глаза. После полем – напрямик, устремился он к лесу: «Только бы не приметили, только бы не донесли», – всей натруженной спиной чувствовал он жар горящей избы и метнувшийся по пятам, дух сгоревшей в огне Варвары. От страха знобило и пугало, отнимая силы и волю. Казалось вот-вот, настигнет его кара, кричащая во след: «Вон он, виновник, беглец и убийца; держите, ловите его, кто может! Не уйдешь от людей, нет!!!» – чувствовал потным затылком Василий и бежал, не оборачиваясь, бежал, что есть мочи. Изнемогая от усталости, он твердил себе лишь одно: «Нет, не возьмете, не докажете, не моя в том вина, не мой умысел!..» Но, чувствуя вину, знал; не поверят люди, не поймут и осудят, а потому и оставалось; в лес бежать, в тайгу, от пожара да толпы подальше. Только бы поскорее убраться, понадежнее упрятать и укрыть себя.

Вечерело. В лесу тихо и мирно, а тут Василий, словно лось взмыленный, страхом парализованный. Протрезвел быстро, а немного отдышавшись, присел на поваленную ветром сосну и перевел дух. Стоило крепко подумать. В его голове, произошедшее никак не вязалось с большими намерениями: «Вот же напасть, как угораздило в этакое дерьмо влезть? Не входило в его планы; от людей прятаться, в бега пускаться, хотелось по-тихому, а тут вон, не только тревожный звон, но и набатный может образоваться…»

Из окон училища сверстники Павла заметили густые клубы дыма и высоко над домами, далеко за полем, взметнувший в небо, пляшущий шлейф пламени. Из-за возникшего шума, Павел прервал разговор с учителем и, следом за всеми, поспешил выбежать во двор. Стихия разыгралась именно там, где стоял дом Павла, где он оставил без присмотра больную мать. Хлынувшим от сердца жаром обдало лицо. Издали почти невозможно было разобрать; чья усадьба в огне, но то, что горело большое строение, было очевидно. Он гнал от себя дурные предчувствия; хотелось поскорее быть на месте пожара, там, где случилась беда, где нуждались в помощи люди. Следом за Павлом и несколько ребят, увлеченные свойственным им любопытством, устремились к месту тревожных событий.

Добежав до проулка, Павел остановился и окаменел, с волнением глядя на ошалело бушевавшее пламя, которое с невероятной быстротой пожирало на своем пути все, что не в силах было противостоять огню. Подойти ближе никто не решался; треск горевшей древесины и жар делали любые попытки тушения тщетными. Изба была полностью объята пламенем и клубы густого, черного дыма неудержимо стремились в просторы чистого небо. В происходящее не хотелось верить; взору представилась ужасающая в своем трагическом течении картина – горел его дом, а ведь в нем была мать, и только он знал об этом. Беспомощно суетились и бегали окрест отчаянные люди, пытаясь погасить непослушное, бушевавшее в полную силу, пламя. Однако все их усилия были напрасными. Визжали и причитали бабы, пищала любопытная детвора, быстро сбежавшаяся отовсюду. Только – только подъехавшие пожарные, развернув конные повозки бочками к усадьбе, принялись умело раскатывать длинные шланги. Отгоняли зевак, пытаясь поскорее очистить площадку, где можно было бы развернуть нехитрое оборудование. Но по всему было видно, что пламя съедает жилую постройку, куда проворнее, чем торопливая, путанная возня людей у крашеных в красное повозок.