Владимир Кремин – Расщелина (страница 12)

Среди вчерашних друзей дяди Сидора был и Василий Рагозин. Неужели все трое чем-то связаны, а еще трагичнее, причастны к сегодняшнему происшествию, ведь она хоть и случайно, но отчетливо слышала, как Шершень, кажется, так называл его дядя, подбивал Сидора на некое тайное дело. Потом случился пожар, о котором в заведении так много говорили: «Случайность или может быть умышленный поджог? – задавала она себе вопрос. – Хотя совсем не факт, и все это только ее домыслы; за руку злоумышленников никто не ловил. Ведь если предположить, что Павла не было дома; он кажется, где-то учится, то-ли в гимназии, то-ли в ремесленном, то в доме оставалась лишь больная женщина. Что же могло произойти? Если поджог, то кому нужна была ее смерть и почему с ней обошлись так жестоко? Что думает об этом Павел?» – Анне от чего-то захотелось поделиться с ним своими мыслями, ведь ему сейчас невероятно одиноко.

Появившаяся неотложная работа прервала ее размышления. Последние ночные гости, большей частью обозники, уставшие с дороги и уже совершенно не способные держаться на ногах, начинали расходиться, а кого-то просто необходимо было устроить на ночлег, благо место в усадьбе имелось, и управляющий, не возражал.

Высветила кумачом багряная зорька, день сулил быть теплым и ясным. Управившись с тяжелой работой, после бурной и суетной ночи, Анна спешила домой, быстро шагая мимо спящих угрюмых изб, по узким и безлюдным проулкам, стремясь поскорее добраться до постели и предаться долгожданному покою. Однако назойливые думы все возвращали ее к вчерашнему, нашумевшему случаю. Ей, как никогда, хотелось знать правду и, от чего-то, никак не шел из головы тот незнакомый ей юноша, которого судьба так безжалостно наказала, лишив материнского участия и любви. Такой отец, каким она знала Василия, наверняка не способен будет удержать семью от распада, хотя может быть она и не права. Совсем не нравилось, что в ее доме странным образом появился чужой человек, потом случился подозрительный пожар, и дядя Сидор, до этого живший себе спокойно под ее строгим приглядом, вдруг попросил уйти, чтобы не слушать или не слышать их тайные разговоры. Для чего явился этот странный гость вечером в трактир? Что-то несомненно объединяло эту троицу? Многого Анна пока не знала, однако тревожное чувство стойко завладело ею.

«И потом, что было известно о дяде? – размышляла она, ускоряя шаги. – Да почти ничего. Она знала лишь то, что он неожиданно явился из далекой Самары. Отец при жизни мало рассказывал о своем брате, а мать так и не нашла времени перемолвиться с дочерью о близком родственнике. Сама же она, в то время, совсем не питала к этому интерес. А вот теперь решила присмотреться к покладистому Сидору и странным гостям ее дома».

Темнело в неуютном лесу почти так же быстро, как и трезвел обеспокоенный случившимся Василий. Пронизывающим холодом, вперемешку со стойким ознобом похмелья, окутала незадачливого беглеца сырость промозглого вечера. Лихорадило и трясло при любом неверном движении. Впереди ночь; тьма кромешная, ни зги не видно, ни спичек тебе, ни костра. Не готовил себя к такому обороту Василий, да и отвык уж по лесам бродить, как в молодые годы. Не самое лучшее время, в бега пускаться. Не его это потреба – испуг загнал. Сейчас торопливые ноги несли его к людям, обратно; туда, где тепло, уют и свет: «Только вот куда идти? – задавался он вопросом. – Оставалось только одно; к Сидору, больше некуда. Голова шумела; ей было, от чего. Шершень, конечно, спросит за крутой фортель; ведь он по-тихому велел сидеть, как никак общее дело наметили. А тут такой оборот, будь он не ладен. Выходит, теперь на него все повесят; и пожар и Варьку упертую, а это много… Нет уж! – соображал устало Василий. – Я, так вот, запросто, в руки не дамся. Уходить надо на Погорелый хутор, туда не сунутся».

Заморосил мелкий, гнетущий дождь. Принялся смывать с лица и рук Василия тяжелое бремя недоброго дня. В потоках небесной, чистой воды медленно тонул его сегодняшний грех, мутными струями стекая к ногам; мерзкое и подлое бегство от семьи, людей и совести: «Ничего, отсижусь и вернусь, только вот без ружья в лесу никак не обойтись. Надо прежде к Сидору, он выручит; выпить, успокоиться, переждать. Заодно и с Шершнем перетолковать; ему я ничем не обязан, а поможет выпутаться, то и расклад другой. Если нет – ждать ему от меня нечего…» Замаячили огни окраины. Василий устремился к свету, в лесу больно тоскливо стало, да и продрог до жути.

Шершень надолго в трактире не остался, привлек на себя достаточное внимание, решил хватит; как появился неожиданно, так незаметно и ушел. Совсем не случайно, еще по старым Самарским делам, наладил былое знакомство. Он слабо верил и никогда, в прошлом, не полагался только на удачу, она всякая бывает. Но сейчас, Авдей мог пригодиться, и упустить возможность войти с ним в тесный контакт, он не мог. Отчасти на него и был расчет. Просил лишь об одном; при случае замолвить за него доброе словцо; мужикам ли, обозникам или самому барину… Что есть, мол на примете один добрый человек, мыкает без дела, с работой просил помочь. Из пришлых, а на ноги встать хочется. По таежным делам бывалый, как и всяк мужик и, что серьезно к жизни относится. Авдей кивнул глазами, а Шершень уже знал; этот сделает, а нет – жалеть будет.

Войдя в дом приятеля, Шершень был не мало удивлен, вновь увидеть за столом все того же Василия.

– Ты чего здесь? Договорились же на завтра, я отдохнуть хочу.

Василий хмурым взглядом обвел недовольного знакомца.

– Я не к тебе зашел, а вон, к Сидору и не спрашиваю; чего ты здесь забыл? Если жить определился, то это зря; тебе завтра же Анька прогонные выпишет, а заодно и дядьку попросит, я девку знаю. Ее это дом, и ты здесь никому не указ.

– Проходи, садись, – подсуетился Сидор, – ну чего вы опять за старое, шкуру делить, поладили уж вроде, что предъявлять-то? По нужде Василий зашел; слышал в трактире небось про пожар, или не в толк тебе, что это его дом погорел. Идти ему некуда, вот и заглянул, посоветоваться, стало быть, что да как…

– Ну и что теперь? Шуму вон на весь город. Уговор был тихо сидеть и ждать. Поди хвосты за тобой, или сам поджог? – Василий стерпел, нервно глядя на приятеля, – Тогда собирайся и проваливай, а то все дело загубишь, – Зло сверкнул черными, недобрыми глазами Шершень.

Василий хмыкнул, обращаясь к Сидору:

– Ружье с патронами дай, и я уйду; дома у меня нет, а в тайге без ствола никак. Чего тут бодяжить, ежели друзья таким боком воротят?.. «Рано, однако, ссориться, – встревожился Василий, – всячески стараясь не показывать свою растерянность напористому Шершню. – Но пока, пусть он будет ему лучше приятелем, чем врагом, от которого спину прикрывать понадобится, а доводить до этого вовсе не хотелось. Он конечно же понимал, что попал с этим злосчастным пожаром под подозрение жандармов и теперь его, по известным причинам, станут разыскивать. Но что он может? Сдаться властям и рассказать правду о том, как не поджигал собственный дом и никого не убивал. Надо быть идиотом, чтобы не поверить в преднамеренность поджога. Сын первый же сдаст его, рассказав о том, как он донимал мать. Павел знает и наверняка о многом догадывается, ведь не раз выслушивал его нападки, и вовсе не глуп. Нет, в этом случае его ждет каторга… Бежать и скрываться – значит самому сознаться в содеянном. А если пойдут по его незамысловатому следу, то итог один; та же тюрьма ждет его с распростертыми объятьями. Что лучше? И тот и другой выбор – дерьмо… Остается третий, наиболее соблазняющий ход, хоть со слабым и сомнительным смыслом, но завидной и богатой перспективой. Ну, разумеется, если карта ляжет, а вот тут многое будет зависеть от него».

Ночь дала возможность, как прозорливо хотелось Сидору, высказаться всем… Находясь под давлением собственного безвыходного положения, когда без поддержки и помощи друзей не обойтись, Василий успокоился и решил раскрыть свои козыри первым:

– Я знаю, где есть золото и уверен, что если мы его возьмем, то следок и дальше потянется. – Опустошил он натруженный мозг, наверняка полагаясь на то, что Шершень захватит наживку…

Так оно и вышло:

– О как! – встрепенулся Шершень, меняя кислую гримасу на интерес, от которого даже глаза иным огнем высветили. – Давай, Сидор, накрой-ка здесь посолидней; послушаем, Василий говорить хочет. – Хозяин, и без того, суетно бегавший у стола, словно трактирная услужливая душа, без проволоки принялся подливать, да подкладывать, наконец-то уверовав в то, что деловой разговор вот-вот завяжется.

Василий рассказал все, что знал о двух золотых самородках, про которые слышал от своей тещи, став случайным свидетелем разговор дочери с матерью, когда жили они всей семьей на старом, Погорелом хуторе, в тайге. Одна жена тогда только и знала; каким таким странным образом матушка ее, заплутавшая в дикой тайге, тремя месяцами позже, цела и невредима из лесу вышла. Затаились, да затворились они от него, после того случая; ничего не выведать, старайся, не старайся – пустое… А тут нужда; застал их за откровением, затаился и слушал. Узнал, что Мария с золотом из тайги воротилась, а тайну клада, что сама устроила, в себе хранила. Словно чувствовала тогда близость конца, вот и решала с дочерью поделиться. Мне известно где схрон, потому, как и умерла теща в аккурат на том месте; странно умерла, а вот похоронить ее именно там просила, на холме – это я уж позже от Захария, узнал. Признался Василий, что по этой самой причине и терзал он Варвару; дознаться пытался, а та все в себе хранила, да только вот вчера, на пожаре, возьми да сгори, так и не сказав ему главного. Побожился Василий, что греха на нем нет; жена за невысказанное, мол и поплатилась. А пожар; и сам в толк не возьмет, от чего занялся? Не поджигал он собственный дом, к чему? И в мыслях не держал подобного.