Владимир Кремин – Расщелина (страница 9)

Учитель всегда говорил, что звезды нужно уметь слушать; видеть и разговаривать с ними. Они живые и мудрые, мерцая среди мириад себе подобных светил, всегда доносят до людей частицы своих знаний, а с ними и маленькие, неприметные дольки вселенской любви. А без любви человек жить не может, без любви это уже не человек… И люди, в меру своего любопытства, обязаны чувствовать, видеть и улавливать этот невидимый поток. Только замечая и ощущая волны подлинной радости, прозревая в них, мы способны любить Вселенную и находить в ней свое место. Пусть не выйдет у кого-то проникновенного общения; не заладится, не срастется, но любовь эта проникает в души наши, и мы, не ведая того, невольно ловим ее частицы, напитываемся ею, рождая мечту. В этом и есть величие нашего духа; видеть, впитывать, понимать и отражать увиденное через пространство души, кто как может.

«Разве звезды не рождают в тебе мечту? Спроси любого и он ответит тебе – да! – говорил учитель. – Значит и они и мы живы, притягиваемые друг к другу мечтой единения, но разделенные бесконечным пространством, которое способно преодолеть лишь наша мысль. И чем больше глубоких мыслей рождает человек, тем стремительней и насыщенней поток его желаний и фантазий, уносящихся вдаль, к сияющим звездам… Тем живее, теплей и жизнеспособней становится его душа, ищущая единения и понимания с мирозданием. И если ты, Павел, почувствуешь этот свет и его силу, то благодари Вселенную – это уже очень много!»

Павел всегда внимательно вслушивался в необычные суждения Сергея Николаевича, но сейчас они вдруг показались ему слишком оторванными, от тех реальностей в которые погрузил его рассказ матери. Наверное, учитель и прав во многом, но это так далеко от жизни, которая усиленно стремила опустить его на землю. Сейчас он оказался лицом к лицу с фактами, на которые еще предстоит искать ответы, а делиться мыслями пока не с кем. Хоть он всецело доверял учителю, но как бы не был велик космос и терпеливо пространство, разболтать вверенную ему фамильную тайну он не имеет права. Поздним вечером, медленной походкой возвращаясь домой, Павел и не заметил, как невольно погрузился в размышления:

«Может быть то, что стало известно, таит в себе большую опасность и для него, и для матери, – беспокоился он, – но ведь до сих пор они как-то жили… Откуда может исходить угроза? – задавался вопросом Павел. – Отец не зря зверствует, ведь мать говорила, что ему кое-что удалось узнать о спрятанных в глубокой тайге самородках. Выходит, одного только отца и должен он опасаться, больше некого. Но ведь отцу не известно о его сегодняшнем разговоре и духовных откровениях матери. Поэтому, как бы не складывались их отношения; он в относительной безопасности. А вот за матерью надо внимательно присмотреть; отец так просто не отступится».

Хоть и гнал от себя Павел тревожные мысли, но ответственно понимал, что главный разговор с отцом еще предстоит, только вот кто к кому в претензиях окажется, этого он знать не мог. Не спеша, пробираясь темным проулком к дому, Павел продолжал раздумывать, стараясь разглядеть во все более волновавших его повествованиях матери, до странности непонятную ему логику:

«Ведь если оба самородка, о которых рассказала мать, на самом деле существуют и ему теперь известно, где их искать, то тайное место, сокрытое от людских глаз в далеких дебрях непролазной тайги, действительно становится опасным своею притягательной силой. А ведь только он теперь знает туда дорогу. И самое важное, что золотая россыпь, на которую наткнулась тогда Мария, определенно осталась нераскрытой. Тайну Расщелины, как называла ее мать, бабушка передала по роду, чтобы ее внук хранил то удивительное место от разграбления и наживы нечистых на руку людей. Но зачем было говорить ему об этом? – терзался сомнениями Павел. – Ну не передала бы мать секрет и лежи это золото в земле, где и положено. Зачем ему об этом знать, если и пользоваться им нельзя – запрещено. Для чего хранить то, о чем никто и помыслить не может? Эти сокровища принадлежат Земле – матушке, она их и хранить должна, а коли уж знания те человеку открылись, то и оберегать их потребно человеку с добрым сердцем; тебе сынок, – звучало в голове, – ведь теперь только ты полноправный их хозяин. Будь осторожен; твой отец знает о самородках, что Мария из тайги вынесла. Однако о существовании Расщелины ему совершенно ничего не известно, поэтому вопрос их происхождения может его интересовать».

Павел сосредотачивался на всем, что помнил со слов матери:

«Жизнь у тебя, сынок, долгая. Глядишь и сгодится бабушкино наследство. Запомни; самородки у могилы Марии, слева под валуном зарыты. Легко отыщешь, если знаешь. Не сумела бы тогда бедная, измученная и израненная женщина, без помощи отшельника, обитавшего в тех таинственных местах, выбраться; сгинула бы, следа не оставив. Ни единая тропа туда не ведет. Попросту не найти то место, как бы человек не искал – это Расщелина, что-то похожее на грот или пещеру в скале. Но пути туда нет, и лишь спрыгнув с огромной кручи, да и то если посчастливится и не унесет, не смоет потоком бурной реки в темную бездну провала, можно избежать неминуемой гибели. Да и медведи, что к сахарной сосне наведываются, немалую опасность представляют. Мария невесть каким чудом цела осталась, а спас ее бедняжку тот самый старик, что жил в тайном, сокрытом от всех гроте. У него, видимо, были свои причины в нем прятаться от мира. Как уж тот бедолага в этакую яму угодил, одному Господу ведомо; должно тем же путем, что и Мария. А вот как выбраться, только он один и знал. Жизнь заставила; пещеру без знания троп, никак не получилось бы покинуть…»

Однако, все те опасности и магическая защита утеса, о которых с немалой тревогой рассказывала мать, не могли не вызвать естественных опасений у Павла. По его мнению, потребовалось бы еще поискать такого сумасшедшего, кто, зная о всех напастях пути и каверзах Расщелины, отважился бы рискнуть овладеть тем золотом, какое сокрыто в ее недрах. Разве, что его отец, которого ничто не остановит, узнай он об этом. Перед его взором и теперь в золотой дымке плывут и переливаются самородки, до которых он пытается дотянуться всю жизнь. Из-за которых истязает мать. По той же самой причине и опасается она за него.

Для Павла, знания Марии были, пока что, всего лишь рассказами доверившейся матери, вызвавшими в нем желание понять ее боль и разобраться в несомненной правдивости этой истории. Искренне трогали и волновали, потрясшие его воображение, воспоминания женщины, сумевшей в волнующих деталях донести до него весь трагизм ситуации, в которой когда-то давно оказалась его бабушка. Сейчас он попросту не готов ко всему тому, с чем может быть сопряжено его будущее, а вот его отец, выведав сокровенные тайны супруги, непременно взялся бы за дело. В памяти Павла, рассказ матери в мельчайших подробностях рисовал стройную и правдивую картину того давнего времени. И сейчас, следуя тропою ведущей к дому, он позволил себе восстановить все сказанное ею, чтобы лучше запомнить детали и ничего не упустить:

«Обессиленная женщина, изнемогая от боли в израненных ногах, укрываясь от сырости и холода, с трудом, но все же пыталась пробиться через завал из корневищ изломанных деревьев и валунов, поросших скользкими зелеными мхами. Едва удерживаясь и осторожно продвигаясь к неведомому, она почти преодолела преграду, но неожиданно оступившись, упала на бок и сильно ударилась головой о камень. В глазах помутнело и сознание покинуло ее. Очнулась Мария в полной темноте. Ощутила, что лежит на плотном настиле из свежих, хвойных ветвей и укрыта лохматой, слегка колющей шкурой. Ей было тепло и уютно. Хотелось понять; что произошло и где она находится? Ее окружал кромешный мрак неведомого ей укрытия. Пробуя пошевелиться, Мария тут же ощутила резкую, сильную боль в ногах и спине. Лежать без движения не хотелось, но выбора не было. Оставалось ждать; ведь кто-то же ее уложил и заботливо укрыл шкурой, но этот таинственный и сердобольный хозяин никак не проявлял себя. Его попросту не было рядом, и она это чувствовала. Напрягая слух, Мария улавливала лишь отдаленный, слабо различимый гул. Наверняка это был тихий, едва доносившийся рокот той самой реки в которую она неосторожно свалилась с кручи от обреченности».

Споткнувшись о лежавший у обочины камень, Павел чуть было не упал. Нелепость вернула к реальности. Он понял, что подошел почти к самой усадьбе; оставалось отворить калитку и войти. Но он не спешил; хотелось привести мысли в порядок, ведь в доме мог быть отец, а значит покоя не жди…

Он обещал матери хранить все услышанное в тайне и ни в коем случае не позволить себе, под любыми предлогами или уговорами, довериться отцу. Это бы означало; нарушить клятву, данную самому себе. Теперь он один знает как отыскать в дремучей тайге не только два самородка, доставшиеся ему в наследство от бабушки, но и пройти к таинственной Расщелине, где вероятно этого золота много: «Потому как россыпь там под горой в скалу впаяна, водою родников отмытая, да скалою от глаз человечьих прикрытая, – звучали слова матери, – а кроме тех двоих, нога людская там не ступала. У самого входа в грот могила старого отшельника самой Марией устроена, так должно быть и стоит ею ухожена…»