Владимир Козин – Под стук копыт (страница 12)
— Пастухи спрашивают, Нур Айли, где им пасти маток. Аллаяр покупает новую кобылу, хочет тебя видеть.
Молчание.
— Ну, пожалей хоть меня, Нур Айли! Словно камень, дни и ночи ты на этой могиле! Не пьешь, не ешь… Ты простудишься, ты умрешь, Нур Айли! Ты мой разум и мой покой. Что ты делаешь? Разве нет в мире других лошадей? Разве Дик Аяк тебе дороже жены?.. Ты хочешь умереть на могиле Дик Аяка, Нур Айли?
— Хочу!
— Что будет со мной? Что будет с твоим сыном, Нур Айли?
Молчание.
Ай Биби клала на песок принесенное и, плача, уходила. Нур Айли смотрел ей вслед.
Ай Биби шла к Пузы Позы.
— Ну?
— Молчит. Не ест, не слушает меня. Душа у меня готова выскочить от горя. Он так и умрет на этой конской могиле!
— Не плачь, Ай Биби, пожалуйста, не плачь! Я тебя очень люблю. Мы все тебя любим. Я что-нибудь придумаю. Мы вместе что-нибудь придумаем!
И Пузы Позы придумал.
Через несколько дней Аллаяр Сапар предложил Нур Айли на колхозные средства поехать под Ашхабад на тренировочную конюшню, поучиться там научному тренингу. Нур Айли отказался. Ай Биби собрала его хуржум, ему купили билет и насильно посадили в вагон. Пузы Позы провожал его до ближайшей станции.
КОВЕР
Все стало прошлым. Началась жизнь под солнцем — лошади, овцы, пески.
В Ашхабаде Кулагин снял у иранца, за Текинским базаром, две комнаты с мебелью, оставил жену привыкать к новому городу и уехал в пески, к стадам каракульских овец.
В Туркмении начиналась весна; на улицах Ашхабада продавали розы, вокруг города зеленели холмы, белые дувалы, тянулись к синему Копетдагу, с утра до вечера было голубое небо. В выходные дни на холмах играли оркестры, юноши бегали за девушками, и девушки смеялись. В Туркмении цвела джида, а когда цветет джида, ни одна девушка не в силах отказать в ласке.
Кулагину было трудно одному в песках, без любимой, Тине — одной в весеннем городе, и они писали друг другу наивные письма, после которых Кулагин садился на рыжего иноходца и пускал его по песчаной тропе, а Типа вздыхала всю ночь.
Она поступила машинисткой в Туркменкульт и торопливо стучала на машинке в белом здании, у подъезда которого поставлены скульптурные изображения туркмена и туркменки; по выходным дням ездила по белому, ослепительному шоссе в Фирюзу через Фирюзинское ущелье, где громоздились голые скалы, бесконечные в лунную ночь.
Наступило лето, пыль повисла над улицами. Тина начала кашлять.
В стаде кончился окот; он прошел дружно, ягнята были здоровые, крупные; кончилась и стрижка, стада тронулись на летние пастбища, к глубоким колодцам Геокча.
Для овцевода настали спокойные дни.
Кулагин вскочил на коня, с коня пересел в поезд Мургабской ветки, в мягкий вагон. Поезд шел медленно, песчаные бугры пылали зноем, пассажиры сидели на подножках вагонов и пели песни русских равнин.
Жена очень похудела. Кулагин пригласил ашхабадскую знаменитость — доктора Невзорова. Это был большой человек, лобастый, грубый, язвительный.
— Ну, вот что, хорошая женщина, — сказал Невзоров, осмотрев и выслушав Тину, — надо вам из Ашхабада удирать как можно скорее, куда-нибудь повыше, в горы, на чистый воздух. Как у вас с деньгами? — спросил он Кулагина.
— Я достану.
— Поезжайте в Нальчик, в Теберду или в Каракол, на озеро Иссык-Куль, славное, прекрасное для жизни место!
— А если в пески, в Рабат? — сказал Кулагин. — Шестьсот метров над уровнем моря, чистейший воздух, ноль осадков летом.
Невзоров назвал Кулагина фантазером. Когда он ушел, Кулагин раздраженно заговорил о том, что все люди страдают инертностью мышления и только гений способен разрушить силу этой инерции. Конечно, он не гений — и очень уважает доктора Невзорова, он попытается мужественно переносить одиночество три или четыре месяца, но почему бы Тине не поехать в Рабат вместе с ним?
— Ну, сделаем попытку, опыт, один месяц! Будет тебе плохо — поедешь в Каракол, а Рабат — замечательное место.
Жена согласилась. Она никогда не заботилась о себе.
Невзоров назвал ее самоубийцей.
— На один только месяц, понимаете — опыт! — прошептала Тина и растерянно заморгала глазами.
— Умеют некоторые женщины любить! — сказал Невзоров недовольно. — Напишите мне, как будете себя чувствовать, может быть, я приеду в Рабат.
В поезде ехали белуджи в белой просторной одежде, с черными волосами; на станции Иолотань встретился огромный, оборванный, гнусавый терьякеш с лошадиным лицом. На станции продавали фисташки, в купе сел невысокий мужчина с рыжим бухарским котом. Хозяин кота ехал из Термеза, с афганской границы, где он прожил в ссылке до революции пятнадцать лет и за это время убил семь тигров. На площадке вагона стояла молодая пара, он — с четырьмя квадратиками в петлицах, загорелый, зеленая фуражка набекрень, шашка в серебряном наборе, она — высокая и красивая, в длинном сером шелковом платье, с накрашенными губами, в лакированных туфлях. Пара спрыгнула с большими чемоданами на песок полустанка, на котором поезд стоял одну минуту.
— После отпуска, наверное, — сказал Кулагин, улыбаясь, — жену везет на пост.
К вечеру, когда длинные тени вагонов полетели по буграм, даль песков сделалась глубокой, и в окна ворвалась прохлада, в вагоне начались разговоры. Народ ехал бывалый, бойкий, и о чем не говорили, кого только не вспоминали! Рассказывали события из своей жизни, жизни друзей, республики, страны, мира.
Поезд шел в прохладе, пустыня темнела, закат застыл светлою чертой.
Ночью в вагоне свечей не зажигали, колеса постукивали в темноте, пустыня чувствовалась за окном теплой прохладой.
Поезд пришел на пограничную станцию к утру; холмы светлели, городок еще спал, кое-где светились одинокие, забытые огни.
Шофер жил при конторе совхоза, у здания бывшей гарнизонной тюрьмы; он вышел в одном белье, сонный, но вежливый.
— Прости, Вася, — сказал Кулагин, — только что приехал с женой, отвези домой, в поселок.
— Одну минутку, Андрей Петрович, штаны надену!
Дни в глинобитном доме украинской стройки под тополями — круглые, ровные. Горячий воздух, мелкая речка, полдень за толстыми, прохладными стенами и чувство простора.
Вокруг городка, привязанного к стране железнодорожной веткой, лежала пустыня. В пустыне дул "афганец", и верблюды задыхались: это был ветер солнца. В пустыне росла трава, яркая издали, и были колодцы с соленой водой; здесь могли жить овцы и люди.
Кулагин ездил в долины, в пески, к стадам, возвращался на машине или верхом, ругался, хохотал, мечтал, называл свой совхоз счастливой дерзостью человечества, если хорошо шли его дела.
Тина загорела ровным загаром пустыни, стала задорной. Ей правились огород, рассеченный тенями тополей, блестящая речка за тополями. Никогда не жила она так беззаботно и просторно, все начинало ей казаться веселым и смешным. Она готовила обед себе и мужу, встречала его, когда он возвращался из совхоза, покрытый пылью, по вечерам читала книги и рано ложилась спать. Отдых был полным.
Кулагин отправлялся с экспедицией в пески. На рассвете, готовясь уезжать, он постучал в окно. Тина выбежала на улицу. Караван уходил вдоль улицы, всадники толпились у колодца.
— Тиночка, — закричал Кулагин, — дай на прощанье молочка!
Серый копь под пим перебирал ногами. Тина вынесла два кувшина, члены экспедиции заулыбались.
Женщину окружили конские морды. Никто не хотел сходить с коня. Поселок расцветал, улица была прозрачна и пуста, долгий звон каравана уходил в пустыню. Члены экспедиции принимали из рук женщины молоко, пили, вежливо козыряли и пускались догонять караван.
Кулагин, склонившись с седла, поцеловал жену. Она поставила кувшины на мостик и обняла мужа. Серый конь круто повернул, блеснув гладким телом.
— Не скучай! — крикнул Кулагин и пустил коня.
Длинный топот прошел по улице, за топотом потянулась, пыль, всадник скрылся под низким солнцем. Солнце входило в улицу.
Женщина вздохнула и подняла свои кувшины.
Вокруг Рабата были холмогорья, за холмами — Афганистан. Все на этой пустынной земле было для Тины новостью: ничем не украшенные природа и люди, рассказы о пустыне и воде, опасное солнце, термиты, звон караванов ночью и шелест тополей на краю пустыни.
Дом у колодца, где жили Кулагины, выходил окнами на большую улицу, двор был чист и просторен. Тине нравился этот русский двор с птицей, собакой на цепи и двумя поросятами. Она гладила поросят, поросята, опрокинувшись на спину и закрыв глаза, сладко стонали.
К приоткрытым воротам подъехала легковая машина. Из-за руля вылез директор совхоза, лицо у директора было крупное, губы толстые.
— Здравствуйте, — сказал он Тине, крепко пожал ее пальцы и внимательно посмотрел в глаза. — Давайте всю руку, как следует!
— Грязная, поросята.
— Ничего. Ну, вы — тоненькая! Как дудочка. У нас таких мало. Рассказывайте, как устроились.
— Спасибо, мне здесь правится, вот только термиты!
— Милая, не обращайте внимания, в каждом месте есть своя дрянь.
— Они белые.
— Зато вы загорели! Но днем на солнце не лежать, понятно? Солнышко у нас дикое.