Владимир Кожевников – Воронов. Спасти Королева (страница 8)

— Да. Я не могу больше ждать. Я хочу быть с тобой. Даже если это опасно. Даже если я буду бояться. Я хочу быть рядом.

— Хорошо, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я буду ждать.

Он положил трубку и посмотрел в окно. Снег продолжал падать, и Москва утопала в белой тишине. Но в его сердце было тепло. Она возвращалась. И это было важнее всего остального.

На следующий день он встретил её на вокзале. Она вышла из вагона — усталая, с небольшим чемоданом, в сером пальто и тёплом платке. Увидев его, она улыбнулась — слабо, но искренне, — и бросилась к нему.

Он обнял её, чувствуя, как её тело дрожит. Она плакала — тихо, беззвучно, — и он гладил её по спине, шептал что-то успокаивающее, хотя сам не знал, что говорит.

— Я так боялась, — прошептала она. — Я так боялась, что ты не придёшь.

— Я всегда приду, — ответил он. — Всегда.

Они вышли из вокзала и пошли по улице, держась за руки. Снег хрустел под их ногами, и морозный воздух обжигал щёки. Но им было тепло. Они были вместе.

— Что теперь? — спросила Галя, когда они дошли до его квартиры.

— Теперь мы будем жить, — сказал он. — Не ждать, не бояться, а жить.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты обещаешь?

— Обещаю, — сказал он.

Он знал, что это ложь. Он знал, что опасность не миновала, что Строев всё ещё на свободе, что враги ждут своего часа. Но он также знал, что не может жить в постоянном страхе. Он должен бороться. И он будет бороться. Ради неё. Ради будущего.

Они вошли в квартиру, и Галя сразу же начала хлопотать на кухне — ставить чайник, доставать чашки, нарезать хлеб. Воронов смотрел на неё и чувствовал, как напряжение уходит. Он снова был дома.

Вечером, когда они сидели за столом, Галя вдруг сказала:

— Я слышала, что Королев поправляется. Это ты сделал?

Он кивнул.

— Да. Мы разработали препарат. Он работает.

— Ты гений, — сказала она, и в её глазах было восхищение.

— Нет, — ответил он. — Я просто человек, который знает то, чего не должен знать.

Она посмотрела на него странным взглядом, но не стала допытываться. Она привыкла к его странностям. Она просто взяла его за руку и сжала её.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Что бы ни случилось, я горжусь.

Он посмотрел на неё и понял, что это — самое важное. Не признание Косыгина, не победа над врагами, не спасение Королева. А вот это — тихое, тёплое, настоящее. Она была рядом.

Через два дня вернулся Мироныч. Он выглядел уставшим, но в его глазах было что-то новое — решимость.

— Я нашёл его, — сказал он, садясь за стол. — Верещагина. Он живёт в Загорске. Он согласился встретиться.

— Когда? — спросил Воронов.

— Завтра. Я отвезу тебя.

Воронов кивнул. Он чувствовал, как внутри закипает холодная решимость. Он узнает правду о Строеве. И тогда он нанесёт удар.

Но в этот момент в дверь постучали. Воронов насторожился — он не ждал гостей. Он подошёл к двери и открыл. На пороге стоял Сергей, его лицо было бледным.

— Воронов, — сказал он, и его голос дрожал. — Проблема. В институте кто-то начал распространять слухи о тебе. Говорят, что ты шарлатан, что твой препарат опасен, что ты используешь запрещённые методы. Я слышал, как об этом говорили в курилке.

Воронов почувствовал, как внутри всё холодеет. Это был Строев. Он начал действовать.

— Кто говорит? — спросил он.

— Не знаю. Но слухи распространяются быстро. Завтра об этом будет знать весь институт.

Воронов кивнул. Он знал, что это только начало. Строев не остановится. Он будет действовать через слухи, через бюрократию, через людей. И Воронов должен быть готов.

Он вернулся в комнату и посмотрел на Галю. Она смотрела на него с тревогой.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответил он. — Просто работа.

Он знал, что это ложь. Но он также знал, что не может рассказать ей правду. Не сейчас. Не когда опасность так близко.

Он сел за стол и посмотрел на телефон. Завтра он поедет к Верещагину. И тогда он узнает правду. И тогда он нанесёт удар.

Глава 7. Свидетель

Загорск, 6 февраля 1964 года.

Дорога до Загорска заняла два часа. Воронов и Мироныч ехали в старой «Победе», которую Мироныч одолжил у знакомого, — машина тарахтела, подпрыгивала на ухабах, и в ней пахло бензином и старым дерматином. За окном проплывали заснеженные поля, редкие деревеньки, тёмные полосы леса. Небо было серым, низким, и казалось, что оно давит на землю всей своей тяжестью.

Воронов молчал. Он думал о Верещагине — бывшем сотруднике МГБ, который работал со Строевым в пятидесятых. Он не знал, что этот человек расскажет. Может быть, ничего. Может быть, всё. Но он должен был попытаться.

— Он осторожен, — сказал Мироныч, не отрывая глаз от дороги. — Очень осторожен. Он согласился встретиться только потому, что я сказал, что речь идёт о Строеве. Он ненавидит его.

— Почему? — спросил Воронов.

— Не знаю. Он не сказал. Но когда я упомянул это имя, его голос изменился. Он стал... жёстче.

Мироныч помолчал, потом добавил:

— Будь с ним помягче. Он старый человек, он боится. Но он знает много. Если он заговорит, он расскажет всё.

Воронов кивнул. Он понимал. Он сам был таким же — осторожным, недоверчивым, привыкшим прятать правду за ложью.

Загорск оказался маленьким городком с узкими улочками, старыми деревянными домами и церквями, которые виднелись за заборами. Мироныч остановил машину у невзрачного двухэтажного дома на окраине. Они вышли, и холодный ветер ударил в лицо.

— Он живёт на втором этаже, — сказал Мироныч. — Квартира номер четыре.

Они поднялись по скрипучей лестнице. Мироныч постучал — три коротких, два длинных. Условный сигнал. За дверью послышались шаги, потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку.

— Кто? — раздался хриплый голос.

— Это я, Мироныч. С Вороновым.

Цепочка звякнула, дверь открылась. На пороге стоял старик — худой, сгорбленный, с седыми волосами и глубоко посаженными глазами. Он был в старом свитере с дырами на локтях и войлочных тапочках. Его лицо было покрыто сетью морщин, но глаза — тёмные, внимательные — смотрели остро, как у человека, который привык всё замечать.

— Заходите, — сказал он, отступая. — Быстро.

Они вошли в маленькую комнату, заставленную старой мебелью. На столе горела керосиновая лампа — электричества, видимо, не было. Пахло сыростью, табаком и чем-то ещё — горьким, как полынь. В углу висела икона, перед ней теплилась лампадка.

— Садитесь, — сказал Верещагин, указывая на стулья. — Чай не предлагаю — нет.

Он сел напротив, сжимая в руках старую трубку. Его пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

— Мироныч сказал, что вы хотите знать о Строеве, — начал он, глядя на Воронова. — Зачем?

— Он угрожает мне, — ответил Воронов. — И людям, которые мне дороги. Я хочу знать, с кем я имею дело.

Верещагин долго молчал, глядя в стену. Потом сказал:

— Строев — не просто чиновник. Он — человек, который всегда был тенью. Он не любит высовываться, не любит быть на виду. Но он всегда рядом с теми, кто принимает решения. В пятидесятых он работал в МГБ, в отделе, который занимался... особыми поручениями. Он был не исполнителем — он был организатором. Он находил людей, которые могли сделать грязную работу, и убеждал их, что это необходимо для страны.

— Какие поручения? — спросил Воронов.