Владимир Кожевников – Воронов. Спасти Королева (страница 9)

Верещагин помолчал. Потом поднял на него глаза, и в них была боль — старая, застарелая, как рана, которая никогда не заживёт.

— Убийства, — сказал он тихо. — Он организовывал убийства. Не своими руками — чужими. Но он всегда знал, кого нужно убрать, чтобы всё шло по плану. Он убирал неугодных, конкурентов, свидетелей. Он делал это тихо, аккуратно, без следов. И он никогда не испытывал сожалений.

Воронов почувствовал, как внутри всё холодеет. Он знал, что в этой системе были такие люди — серые кардиналы, которые действовали за кулисами. Но услышать это от свидетеля было страшно.

— Почему вы ушли? — спросил он.

Верещагин опустил глаза.

— Потому что однажды он приказал убрать человека, которого я знал. Хорошего человека. Невиновного. Я отказался. Он не простил мне этого. Он уничтожил мою карьеру, выгнал меня из органов, заставил уехать из Москвы. Я живу здесь уже десять лет. Я прячусь. Я боюсь.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Воронов смотрел на этого старика — сломленного, уставшего, но не сдавшегося — и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Строев был не просто бюрократом. Он был убийцей. И он был опасен.

— Вы знаете, кто стоит за ним сейчас? — спросил Воронов.

— Не знаю точно, — ответил Верещагин. — Но я слышал, что он связан с людьми из ЦК. С теми, кто не хочет, чтобы космическая программа развивалась. Они боятся, что Королев станет слишком влиятельным. Они боятся, что он получит доступ к ресурсам, которые они хотят контролировать.

— Кто эти люди? — настойчиво спросил Воронов.

— Я не знаю имён, — сказал Верещагин. — Но я знаю одно: Строев никогда не действует в одиночку. У него всегда есть покровитель. И этот покровитель — очень высоко.

Воронов задумался. Он знал, что в ЦК были разные группировки, которые боролись за влияние. Одни поддерживали космическую программу, другие — военные проекты, третьи — тяжёлую промышленность. Строев, видимо, был связан с теми, кто хотел остановить Королева.

— Что мне делать? — спросил он.

Верещагин посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— Ты должен найти доказательства. Строев неуязвим, пока у него есть покровители. Но если ты сможешь доказать, что он преступник, что он организовывал убийства, что он связан с врагами страны... тогда даже его покровители от него отвернутся.

— Где мне найти доказательства? — спросил Воронов.

Верещагин замялся. Он смотрел на Воронова, и в его глазах была борьба — между страхом и желанием помочь. Он сжимал трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я давно ушёл из органов. Я не поддерживаю связей. Но... — он помолчал, — у меня есть кое-что. Я сохранил документы. Копии приказов, списки людей, которых он убрал. Я не мог их уничтожить — я знал, что однажды они пригодятся.

Он встал, подошёл к старому комоду, открыл нижний ящик и достал оттуда потемневшую от времени папку. Но прежде чем передать её Воронову, он замер.

— Вы должны понять, — сказал он тихо. — Если вы возьмёте это, вы возьмёте на себя ответственность. Вы должны будете довести дело до конца. Если вы отступите, он найдёт меня. Он найдёт мою семью. У меня есть дочь в Ленинграде, у неё двое детей. Если он узнает...

— Я понимаю, — сказал Воронов. — Я обещаю: если я возьму это, я доведу дело до конца. Он не тронет ни вас, ни вашу семью.

Верещагин долго смотрел на него. Потом протянул папку. Воронов взял её, чувствуя, как бумага шершавит пальцы. Внутри были пожелтевшие листы, исписанные мелким почерком, с печатями и подписями.

— Это не всё, — сказал Верещагин. — Но это начало. Если ты найдёшь остальное, ты сможешь его уничтожить.

— Спасибо, — сказал Воронов.

— Не благодари меня, — ответил старик. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради тех, кого он убил. Ради их памяти.

Он вернулся на своё место и снова взял трубку. Его руки всё ещё дрожали.

— А теперь уходите, — сказал он. — И не возвращайтесь. Если Строев узнает, что я с вами говорил, он найдёт меня даже здесь.

Воронов кивнул. Он встал, спрятал папку во внутренний карман и направился к двери. На пороге он обернулся.

— Спасибо, — сказал он ещё раз.

Верещагин не ответил. Он смотрел в стену, и его глаза были пустыми.

Они вышли на улицу. Ветер усилился, и снег снова начал падать. Мироныч молчал, глядя на дорогу. Воронов тоже молчал. Он думал о том, что узнал. Строев был убийцей. И он был опасен. Но теперь у Воронова было оружие — доказательства.

Они вернулись в Москву поздно вечером. Воронов сразу же поехал домой. Галя ждала его, и когда он вошёл, она бросилась к нему.

— Ты вернулся, — сказала она. — Я так волновалась.

— Я обещал, — ответил он, обнимая её.

Он не рассказал ей о Верещагине. Он не рассказал ей о том, что узнал. Он просто держал её в объятиях и чувствовал, как её тепло разгоняет холод внутри.

Но на следующее утро, когда он пришёл в институт, его ждал сюрприз. В коридоре его остановил Сергей — бледный, встревоженный.

— Воронов, — сказал он тихо. — В институте комиссия. Они проверяют твою лабораторию. Ищут нарушения.

Воронов почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Кто их прислал?

— Не знаю. Но они уже в лаборатории. Они допрашивают Ирину.

Воронов бросился в лабораторию. Там было полно народу — люди в строгих костюмах, с папками, с холодными лицами. Ирина сидела за столом, бледная, и что-то говорила им. Увидев Воронова, она замолчала.

Один из комиссии — высокий мужчина с острым подбородком — повернулся к нему.

— Воронов? — спросил он.

— Да.

— Мы из Министерства здравоохранения. У нас есть информация, что вы используете несертифицированные препараты и проводите эксперименты без надлежащего разрешения. Мы должны провести проверку.

Воронов посмотрел на него. Он знал, что это Строев. Он знал, что это его люди. И он знал, что это только начало.

— Я готов ответить на все вопросы, — сказал он спокойно. — Но я хочу, чтобы вы знали: все документы в порядке. Разрешение было получено.

— Мы проверим, — сказал мужчина. — А пока вы должны приостановить работу.

Воронов кивнул. Он знал, что не может спорить. Не сейчас.

Он вышел из лаборатории и прислонился к стене. Он думал о том, что Строев начал атаку. И он должен был быть готов.

Он вернулся домой поздно. Галя ждала его, и когда он вошёл, она увидела его лицо и всё поняла.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — ответил он. — Просто работа.

Но она не поверила. Она подошла и обняла его.

— Я боюсь, Лёша, — сказала она. — Я боюсь за тебя.

— Я знаю, — ответил он. — Но я справлюсь. Обещаю.

Он знал, что это ложь. Но он также знал, что не может сдаться. Ради неё. Ради Королева. Ради будущего.

Глава 8. Бумаги не горят

Москва, 7 февраля 1964 года.

Комиссия работала в лаборатории три дня. Они приходили утром, садились за стол Ирины, раскладывали бумаги и задавали вопросы — медленно, методично, с той особой бюрократической дотошностью, которая выматывает душу сильнее любого допроса. Они проверяли журналы, сверяли накладные, требовали объяснений по каждой ампуле, по каждой колбе, по каждой записи в лабораторном дневнике. Ирина отвечала спокойно, но Воронов видел, как её руки дрожат, когда она передаёт им очередную папку.

Строев не пришёл сам. Он прислал своих людей — серых, невыразительных, с холодными глазами и папками, в которых уже были заготовлены выводы. Воронов понимал: это не проверка. Это спектакль. Они уже решили, что он виновен, и теперь искали доказательства.

Он не мог сидеть сложа руки. Пока комиссия рылась в его лаборатории, он изучал документы Верещагина. Папка была тонкой — всего несколько десятков листов, пожелтевших от времени, с выцветшими чернилами. Но даже этих листов хватало, чтобы понять: Строев был не просто чиновником. Он был палачом.

Воронов читал копии приказов, подписанных людьми, чьи имена ничего ему не говорили, но чьи должности заставляли холодеть кровь. Он читал списки — фамилии, даты, места. Люди, которые исчезли. Люди, которых нашли мёртвыми. Люди, которых отправили в лагеря по сфабрикованным делам. И за всем этим стоял один человек — Николай Петрович Строев, тогда ещё молодой сотрудник МГБ, а ныне — заместитель министра здравоохранения.

Но этого было мало. Документы были копиями, без печатей, без подписей свидетелей. В суде они не стоили ничего. Верещагин предупреждал: это только начало. Настоящие доказательства — приказы с подписями, показания свидетелей, финансовые документы — были спрятаны в другом месте. И Воронов должен был их найти.

Он позвонил Королеву. Тот ответил после первого гудка — видимо, ждал.