Владимир Кожевников – Там, где кончается время (страница 2)

— Ничего забавного, — отрезала Кира. — Там люди. Живые люди, которым нужна помощь.

— Кира, я знаю, что там люди. Я всегда знаю, что там люди. — Док повернулся к ней, и его глаза на мгновение потеряли свою обычную ироничную дымку. — Именно поэтому я до сих пор здесь, а не на гражданке, где платят втрое больше и не требуют каждый день нырять головой в хроноаномалии. Но если я перестану шутить, то сойду с ума через два вылета. Ты ведь этого не хочешь?

— Не хочу, — признала Кира и отвернулась к экранам, пряча невольную улыбку. Она действительно не хотела.

Подготовка к стыковке заняла сорок минут. Док колдовал над компенсаторами, настраивая их с ювелирной точностью — одно неверное движение, и корабль мог застрять в той же петле, что и «Эдо», пополнив коллекцию «покойников-на-поводке» еще одним экспонатом. Кира тем временем изучала структуру ковчега по обрывочным данным, которые удавалось вытянуть из сканеров сквозь помехи темпоральной аномалии. Город-ковчег, построенный в форме исполинского цветка лотоса, лепестки которого служили жилыми отсеками, а сердцевина — общественным центром. Внешняя обшивка из многослойного композита с защитой от радиации, метеоритов и, как выяснилось, от непрошеных гостей из внешнего мира. Клан Сато явно готовился к долгой изоляции.

— Готова? — спросил Док, когда последний индикатор на пульте загорелся зеленым.

— Готова, — Кира проверила герметичность скафандра и поправила кобуру с парализатором. Огнестрельное оружие в темпоральных петлях было запрещено протоколом — случайный выстрел, отразившись от стен времени, мог вернуться и поразить стрелявшего. Парализатор был безопаснее, хотя и не так внушителен. — Пошли навещать наших потерянных родственников.

Глава 1. Левиафан класса «Сакура»

«Эдо» висел в пространстве, окутанный мертвенной вуалью гравитационной интерференции, и выглядел именно так, как представляла себе Кира: величественный и жуткий одновременно. Его корпус, покрытый многовековой пылью, тускло мерцал в свете далеких звезд, а иллюминаторы горели неестественным агар-агаровым светом — гидропонные сады, питавшие экипаж на протяжении поколений, продолжали функционировать, несмотря на то что сам ковчег давно превратился в ловушку. Свет этот был зеленовато-желтым, болезненным, и от него веяло чем-то глубоко чуждым человеческой природе — словно растения на борту мутировали, приспосабливаясь к изменившимся условиям существования.

Стыковочный узел принял «Стрелу-9» с лязгом, гулко отдавшимся по всему корпусу малого корабля. Магнитные захваты сработали штатно, и переходной рукав начал заполняться воздухом с ковчега. Кира наблюдала за показаниями анализаторов: атмосфера «Эдо» была пригодна для дыхания, хотя и несколько отличалась от стандартной — чуть выше содержание кислорода, чуть ниже азота, а также легкая примесь органических соединений, природу которых сканер идентифицировать не смог.

Когда шлюз открылся, в лицо ударил запах. Он был сложным, многослойным, как хорошее вино, и таким же дурманящим. Вареный рис — это был первый, самый сильный аккорд, пропитавший, казалось, каждую молекулу воздуха на ковчеге. За ним следовало сандаловое дерево — запах храмов, ритуалов, вековых традиций, вплетенных в саму ткань существования клана Сато. И фоном, едва уловимым, но от этого не менее тревожным — озон, словно где-то неподалеку работали мощные электрические установки или, что хуже, темпоральные компенсаторы, настроенные на предельные режимы.

Интерьер «Эдо» поражал воображение. Кира ожидала увидеть утилитарную обстановку — голые стены, технические коммуникации, минимум декора. Вместо этого она шагнула в мир, перенесенный сюда прямиком из средневековой Японии, каким ее представляли себе европейские романтики девятнадцатого века. Стены были обшиты деревом — настоящим деревом, привезенным, вероятно, еще с Земли или выращенным здесь же, в гидропонных садах. Пол покрывали циновки из рисовой соломы, пружинившие под ногами с легким шуршанием. Бумажные фонарики покачивались под потолком, хотя сквозняка Кира не чувствовала, и их оранжевый свет придавал коридору сходство с бесконечным сном.

Офицер, встретивший их у шлюза, выглядел как персонаж исторической голограммы. Высокий мужчина с жестким, словно вырезанным из дерева лицом, одетый в традиционное кимоно темно-синего цвета с гербом клана Сато на спине — распустившийся цветок сливы в окружении трех звезд. Он поклонился спасателям с вежливостью, в которой читался не столько этикет, сколько вековая, въевшаяся в генетический код спесь, и произнес на безупречном интерлинге:

— Госпожа Акико ожидает. Нам сообщили о вашем прибытии. Прошу простить за беспорядок — мы никак не можем завершить ритуал.

— Ритуал? — переспросила Кира.

— Свадебную церемонию, — офицер выпрямился после поклона, и его глаза, черные как бездна, встретились с глазами Киры. В них не было враждебности — только холодная отстраненность человека, который знает свое место в мироздании и не собирается его менять. — Юки, дочь нашего клана, сочетается браком с господином Реном из семьи Ивасаки. Церемония длится уже... — он запнулся, подбирая слова. — Долгое время. Мы были бы признательны за ваше понимание.

Док и Кира обменялись быстрыми взглядами. Двадцать минут субъективного времени — по меркам петли это была вечность, сопоставимая с геологическими эпохами.

— Проводите нас, — сказала Кира, и ее голос прозвучал тверже, чем она сама ожидала. Офицер снова поклонился и двинулся по коридору, ступая бесшумно, словно кошка. Спасатели последовали за ним, и каждый их шаг гулко отдавался под сводами ковчега, нарушая вековую тишину.

Дорога к главному залу вела через анфиладу помещений, каждое из которых могло бы служить иллюстрацией к учебнику по ксенокультурологии. Кира заметила гидропонные сады сквозь прозрачные перегородки — ряды рисовых полей, уходящих вдаль и вверх, на несколько ярусов. Вода в них светилась тем самым агар-агаровым светом, который они видели снаружи, и от этого света растения отбрасывали причудливые тени, танцевавшие на стенах. В воздухе плавали микроскопические частицы пыльцы, сверкавшие в лучах искусственного освещения, словно золотая взвесь. Потом был зал с экспозицией оружия — катаны, вакидзаси, нагинаты — все настоящее, боевое, а не бутафорское. Потом — библиотека, где на деревянных стеллажах покоились бумажные книги (бумажные! в эпоху цифровых носителей!) и свитки, испещренные иероглифами.

— Они живут так уже двести лет, — прошептал Док, наклонившись к уху Киры. — И ни черта не изменилось за это время. Представляешь, какая это скука?

— Для них это не скука, — так же тихо ответила Кира. — Это порядок. Стабильность. То, чего они хотели, когда покидали Землю.

— Порядок, который превратился в тюрьму. Ирония судьбы, не находишь?

Она не ответила, потому что в этот момент они вошли в главный зал, и все мысли вылетели у нее из головы, уступив место чистому, незамутненному изумлению.

Зал был огромен. Купол поднимался на высоту не менее пятидесяти метров, и там, в вышине, сияла проекция звездного неба — не точная карта, как на навигационных экранах, а стилизованное изображение, где созвездия складывались в фигуры мифических существ, подсвеченные золотым и алым. Колонны из бамбука (или имитации бамбука — Кира не могла определить точно) поддерживали свод, и на каждой колонне висели ритуальные таблички с именами предков. В центре зала возвышался алтарь, увитый белыми цветами, источавшими сладкий, почти приторный аромат, от которого у Киры закружилась голова. Вокруг алтаря собрались гости — сотни людей в праздничных кимоно, застывших в напряженном ожидании. Их лица были бледны, глаза широко раскрыты, и в этих глазах читался страх. Тот самый страх, который возникает, когда привычный мир рушится, а ты не понимаешь почему и не можешь ничего изменить.

Барабаны тайко гремели откуда-то из-за алтаря, задавая ритм происходящему. Их гул был низким, вибрирующим, он проникал сквозь диафрагму и заставлял сердце биться в унисон. Ритм повторялся снова и снова, с механической точностью, лишенной человеческого дыхания, — и именно это однообразие выдавало истинную природу происходящего. Живые музыканты так не играют. Живые музыканты ошибаются, устают, импровизируют. Здесь же все было идеально — и потому чудовищно.

Док сразу заметил хаос за фасадом парада. Он всегда это замечал — способность видеть суть вещей за их внешней оболочкой была одним из его главных талантов, тем, что позволило ему выжить там, где другие погибали. Лица гостей напоминали восковые маски: улыбки, застывшие на губах, не соответствовали выражению глаз, а позы, призванные излучать радость, выглядели так, словно людей зафиксировали в них невидимые скобы. Ноги танцоров, исполнявших ритуальный танец перед алтарем, кровоточили — алые капли падали на белые циновки, но никто не обращал на это внимания. Бесконечные повторения одного и того же па стерли кожу до мяса, но танцоры продолжали двигаться в такт барабанам, словно заведенные механизмы. Их лица были спокойны, почти безмятежны — транквилизаторы, понял Док. Или гипноз. Или еще что-то похуже.

Юки стояла в центре этого безумия — белая фарфоровая кукла в пышном свадебном наряде, расшитом журавлями и цветами лотоса. Ее лицо было скрыто под слоем традиционного макияжа — белила, превращавшие кожу в подобие рисовой бумаги, ярко-алые губы, брови, подведенные углем. Но Док, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, посмотрел на ее руки. Пальцы, скрытые длинными рукавами шелкового кимоно, отбивали ритм: раз-два-три, раз-два-три. Вальс. Это был ритм из его детства, мелодия, которую он насвистывал в тюремном карцере Академии Космофлота, чтобы не сойти с ума от одиночества и темноты. Она барабанила тот же код. Те же три четверти. Тот же рисунок пауз. Это не могло быть совпадением. Это была не просто девица в беде, ожидающая спасения от благородных рыцарей из ССХ. Это была его сестра по несчастью, человек, который, как и он сам когда-то, нашел в музыке якорь, удерживающий рассудок на плаву в море безумия. Док почувствовал, как внутри что-то сжалось — давно забытое, почти атрофировавшееся чувство, которое он не испытывал с тех пор, как покинул Землю. Сочувствие? Нет, нечто большее. Узнавание.