Владимир Кожевников – Там, где кончается время (страница 1)

Владимир Кожевников

Там, где кончается время

Пролог. Там, где Бог положил циркуль

Сказать, что Пустота была черной — значит оскорбить черный цвет. Черный цвет — это всего лишь отсутствие фотонов, физическая данность вакуума, привычная глазу тьма, в которой еще теплится надежда на свет. Пустота же была отсутствием «сейчас», и это качество просачивалось даже сквозь многослойные композитные фильтры обзорных экранов, вызывая у пилотов чувство, похожее на фантомный зуд в затылке — то самое иррациональное ощущение, когда мозг пытается интерпретировать сигнал, которого нет и быть не может в природе. Навигационные компьютеры Службы Спасения Хронавтов захлебывались белым шумом, а нейроинтерфейсы плевались статическими разрядами, стоило только направить сенсоры вглубь этой аномалии. Это была область пространства диаметром в треть парсека, где время не текло рекой, а кристаллизовалось, наслаиваясь само на себя, словно слюда, образуя причудливые геологические формации из застывших мгновений. Причинно-следственные связи разбивались здесь на осколки, и каждый осколок отражал собственное эхо, создавая какофонию вероятностей, которую не мог расшифровать ни один квантовый дешифратор.

Звезды за периметром Пустоты выглядели странно: их свет, проходя через градиент искаженного времени, приобретал неестественный фиолетовый оттенок с проблесками инфракрасного, словно само мироздание покрывалось синяками от ударов неведомого кулака. Реликтовое излучение гудело на частотах, заставлявших вибрировать пломбы в зубах. Корабли-призраки висели в этой кристаллической черноте, словно включения в минерале, — покинутые суда, застывшие в разных стадиях разрушения. Некоторые выглядели так, будто только что сошли со стапелей, их обшивка сияла нетронутой белизной; другие представляли собой ржавые остовы, хотя по календарю ССХ прошло всего несколько лет с момента их исчезновения. Время играло с материей, как кот с полумертвой мышью, то омолаживая, то старя ее по собственным, непостижимым законам.

ССХ называла такие объекты «Хронопетлями Первого Порядка», используя сухой бюрократический язык, за которым прятался первобытный ужас перед неведомым. Ветераны же, те, кто провел в поисково-спасательных рейдах не один десяток вылетов, окрестили их проще и точнее — «покойниками-на-поводке». В этом определении звучала мрачная ирония: корабль мертв, экипаж, скорее всего, тоже, но ты все равно обязан тащить их на базу, потому что таков протокол, такова присяга, такова цена, которую человечество платит за экспансию в дальний космос. Их миссия была проста в описании и убийственно сложна в исполнении: нырнуть в зону, где дважды-два не всегда равняется четырем, выдернуть экипаж и убраться до того, как спасательное судно заразится темпоральной болезнью — жутким недугом, при котором клетки организма начинают жить в разных временных потоках, и человек буквально разваливается на куски, превращаясь в биологическую кашу из разновозрастных тканей.

Кира Новак ненавидела цинизм, царящий в ССХ, эту защитную броню из черного юмора, за которой ветераны прятали свои страхи и травмы. Она ненавидела его, потому что понимала его необходимость, но не могла — или не хотела — позволить себе такую роскошь, как эмоциональная анестезия. Ее муж, Джейк, был не «покойником» и не «экспонатом». Он был заложником переменного течения времени, человеком, который отправился в обычный разведывательный рейс и пропал без вести пять стандартных лет, две недели и четыре дня тому назад. Кира помнила каждую минуту этих лет с точностью, доступной лишь тем, кто пережил потерю. Каждое утро она просыпалась и первым делом проверяла коммуникатор в тщетной надежде увидеть его идентификатор в списке обнаруженных объектов. Каждый вечер засыпала, сжимая в кулаке старое голографическое фото — единственное, что не выцветало со временем, в отличие от настоящих снимков, которые она развесила по каюте.

Когда в рубке «Стрелы-9» взвыл сигнал «Объекта 734», тело Киры среагировало раньше рассудка. Горло перехватило жесткой спастической судорогой — той самой, что возникает, когда диафрагма забывает, как дышать, а легкие сжимаются до размера грецкого ореха. Она узнала этот рисунок аномалии. Узнала с первого взгляда, как узнают почерк близкого человека на старом конверте. Слишком близко к тому месту, где пропал Джейк. Слишком похожа сигнатура. Слишком много совпадений для случайности в профессии, где случайностей не бывает по определению — только вероятности, и те обычно работают против тебя.

— Док, у нас «жилец» в секторе семь, — ее голос в коммуникатор прозвучал как шорох наждака по стеклу, и она сама услышала в нем предательскую дрожь, которую не смогла подавить. Сенсоры «Стрелы» рисовали на тактическом экране картину, от которой у неопытного наблюдателя волосы встали бы дыбом: гравитационные аномалии класса «Эшера», темпоральные водовороты, способные засосать корабль, как муху в водосток, и в центре всего этого хаоса — четкий сигнал искусственного происхождения, размером с небольшой город.

— Если это опять грузовик с вечной репой, я увольняюсь, — лениво отозвался Дж.Т. «Док» Холидей. Его голос звучал так, словно он только что проснулся, хотя Кира знала наверняка: Док не спал уже третьи сутки, гоняя в голове какие-то свои расчеты. — Скука убивает меня быстрее релятивизма. А релятивизм, как известно, убивает медленно, но верно. Если верить Эйнштейну, конечно, а я ему верю — он был единственным, кто понимал в этом бардаке хоть что-то.

Док растягивал слова, как жвачку, и Кира знала этот тон. Так он говорил, когда нервничал. Их связь была ошибкой. Случайный роман двух искалеченных одиночеств, столкнувшихся в замкнутом пространстве спасательного корабля, как сталкиваются две льдины в весеннем ледоходе. «Гигиена души» — так называл это сам Док, и в этом определении сквозила та особая горечь, которую приобретает цинизм, когда за ним прячется нежность. Кира старалась не думать о том, что чувствует Док на самом деле, и что чувствует она сама. Такие мысли были опаснее любого темпорального разлома — они угрожали не телу, а душе, а душу, в отличие от тела, не починишь в медотсеке за пару часов. Сейчас имел значение только «Эдо» — так назывался объект, зависший в кристаллической черноте, и его экипаж, застрявший в бесконечной петле времени, как муравей в капле янтаря.

Она вызвала на экран данные предварительного сканирования. Ковчег класса «Сакура», построенный в те времена, когда люди еще верили, что к звездам придется ползти веками, а то и тысячелетиями. Огромное сооружение, способное вместить население среднего города с запасами продовольствия, гидропонными садами, школами и даже собственным театром. Клан Сато — одно из тех религиозно-фанатичных сообществ, что покинули Землю в эпоху Великого Исхода, мотивируя свое бегство желанием сохранить «чистоту генома» от скверны земного человечества, которое они считали безнадежно испорченным мутациями, смешанными браками и генетическими модификациями. Последняя запись о «Эдо» датировалась двумя столетиями назад. Для обитателей ковчега, если верить показаниям хронодатчиков, прошло не больше двадцати минут субъективного времени. Двадцать минут против двухсот лет. Кира попыталась представить себе этот контраст и не смогла — воображение отказывалось переваривать подобные масштабы.

Док появился в рубке бесшумно, как призрак. Он всегда двигался так — казалось, его тело игнорирует законы физики, паря над палубой вместе с гравитационными полями. Высокий, сутуловатый, с лицом, на котором время оставило больше следов, чем ему полагалось по паспорту, Док выглядел человеком, который пережил собственное будущее и вернулся обратно, чтобы предупредить всех о грядущих катастрофах, но передумал, решив, что это никому не нужно. Его глаза — серые, с вечной искоркой иронии — сейчас смотрели на экраны с той особой цепкостью, которая выдавала в нем профессионала высочайшего класса. За маской ленивого циника скрывался один из лучших хроноинженеров ССХ, человек, способный в уме рассчитать траекторию гиперпрыжка с учетом восемнадцати переменных и при этом не забыть заварить кофе ровно той крепости, которую предпочитал сегодня с утра.

— Клан Сато, — Кира зачитала досье, выводя данные на основной экран. Текст бежал по монитору ровными столбцами официального канцелярского языка, за которым скрывались трагедии поколений. — Добровольное изгнание в двадцать третьем стандартном году эпохи Экспансии ради «чистоты генома». Фанатики, считавшие земное человечество бракованным материалом, испорченным мутациями и скрещиванием с инопланетными формами жизни. Последний контакт — двести лет назад, когда их патрульный корабль отказался от стыковки с базой ССХ на Гамме-12, обозвав наших предков «генетическими отбросами» и пригрозив открыть огонь при попытке сближения.

— Значит, они в петле двадцать минут, а снаружи — два века, — Док выставлял частоту компенсатора, его пальцы порхали над сенсорами с отточенной механикой пианиста. — Они даже не знают, что стали экспонатами. Музейный экспонат, который продолжает жить своей жизнью и даже не подозревает, что вокруг него выросли стены из оргстекла, а посетители тычут пальцами и фотографируют. Забавно. Жутко, но забавно.