Владимир Кожевников – Синдром дефицита (страница 2)

Марина почувствовала, как у нее сжалось горло. План. Вот оно. То самое слово, которое управляло этим миром. План по сдаче стеклотары, план по продаже безалкогольных напитков, план по обороту. И для выполнения плана здесь готовы на всё. Даже продавать воду под видом «Нарзана».

В этот момент дверь в подсобку распахнулась, и влетела женщина неопределенного возраста с ярко накрашенными губами и в мохеровой шапке. Она была явно не из посетителей. Слишком уверенная походка, слишком цепкий, оценивающий взгляд.

— Галина Степановна, — затараторила она, поправляя шапку, — привезли «Лимпопо». Две коробки. Куда ставить?

Марина не сразу поняла, о чем речь. Потом догадалась: «Лимпопо» — это такой детский стиральный порошок. Дефицит.

— В подсобку, — ответила она. — Под замок.

Женщина удивленно вскинула накрашенные брови.

— А в зал?

— В зал выставим после переучета. Сначала посчитаем всё, что есть. Каждую банку, каждую пачку. Потом будем решать, что и как продавать.

Женщина переглянулась с Серегой, который уже поднялся и теперь с интересом слушал разговор.

— Это что же, — медленно произнесла она, — под реализацию? Всё?

— Под инвентаризацию, — поправила Марина. — Слишком много несостыковок в документах. Я должна знать, чем мы торгуем.

— Поня-я-ятно, — протянула женщина. — Ну-ну. А я — Люся. Люська-порошок. В смысле, кличут так. Потому что порошок отовариваю. — Она усмехнулась, но глаза оставались серьезными и настороженными. — Так что, Соловьева, ты решила нам контору устроить? Это ты зря. Люди отвыкли от порядков.

— Придется привыкать, — холодно ответила Марина. — Идите за Раисой Павловной. Соберите всех. Через пятнадцать минут — общее собрание. В зале.

Люся-порошок фыркнула и вышла, недовольно качая головой. Серега тоже куда-то исчез. Марина осталась одна среди мешков и бутылок. Она подошла к окну, за которым сгущались серые ленинградские сумерки. По улице, кутаясь в пальто, брел одинокий прохожий. У него в руке была авоська, в которой что-то звякало. Наверное, бутылки с кефиром. Или пустая тара для сдачи.

Она отвернулась и оглядела подсобку. Потом достала из кармана пальто огрызок карандаша, который нашла вчера на столе, и старый чек. На обороте она начала писать. Список того, что нужно сделать в первую очередь. Восстановить порядок хранения. Провести полную инвентаризацию. Выявить несостыковки. Наладить фасовку. Она писала и думала о том, что в её мире это заняло бы один клик мышкой. Здесь же — возможно, месяцы. Или годы. Или не получится вовсе. Но попытаться стоило.

Глава 3. Людское море

Общее собрание коллектива больше походило на сходку заговорщиков. Люди сгрудились в центре пустого торгового зала, между голыми стеллажами, и молча разглядывали Марину. Их было шестеро: Раиса Павловна, всё в том же сером ватнике, Люся-порошок с поджатыми яркими губами, Серега-грузчик, заспанный и взъерошенный, и еще три женщины, которых Марина видела впервые. Одна из них, высокая, костлявая, с острым птичьим лицом, стояла в стороне, скрестив руки на груди. Другая, совсем молоденькая, лет восемнадцати, робко жалась к Раисе Павловне. Третья, пожилая, с тяжелым пучком седых волос, сидела на перевернутом ящике и, казалось, дремала.

Марина обвела их взглядом. Шесть человек. Шесть судеб, втиснутых в этот унылый гастроном. Шесть пар глаз, в которых не было ни надежды, ни злости — только усталая, всепоглощающая апатия. Она вдруг остро почувствовала, насколько она здесь чужая. Не как попаданка из другого времени, а как человек, привыкший работать с командами профессионалов, мотивированных зарплатой, карьерным ростом, корпоративной культурой. Здесь же не было ни мотивации, ни культуры, ни даже зарплаты в нормальном смысле этого слова.

— Меня зовут Галина Степановна Соловьева, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я назначена заведующей этим магазином. Моя задача — навести здесь порядок.

В ответ — тишина. Лишь Серега шумно вздохнул и переступил с ноги на ногу.

— Я вчера изучила книгу учета. — Марина достала из кармана тетрадь, которую продержала в руках всю ночь. — В ней зафиксировано поступление трех тонн картофеля за прошлый месяц. Могу я увидеть этот картофель?

Раиса Павловна хмыкнула.

— Так сгнил уже. Весь. По акту списали.

— По акту? — Марина перелистнула страницу. — Я вижу акт на тонну. А где еще две?

— Дык, естественная убыль, — встряла Люся-порошок. — Ты что, заведующая, норм не знаешь? На картофель — до трех процентов. А у нас тут, сама видишь, хранилище — дыра. Вот и гниет.

— Три процента от трех тонн — это девяносто килограммов, — медленно произнесла Марина. — Куда делись остальные?

Повисла пауза. Слишком долгая. Марина видела, как переглянулись Раиса и Люся. Как птичья женщина у стены едва заметно усмехнулась. Как молоденькая продавщица втянула голову в плечи. Пахло страхом. Тем самым липким, застарелым страхом перед начальством, который заставлял людей врать, изворачиваться и покрывать друг друга.

— Вы что же, Галина Степановна, — голос подала птичья женщина, — нас в воровстве обвиняете?

— Я никого ни в чем не обвиняю, — ответила Марина. — Я констатирую факт. Учет не ведется. Товар исчезает в неизвестном направлении. Полки пустые. Если так пойдет и дальше, магазин закроют. А вы останетесь на улице.

— Не закроют, — отрезала птичья женщина. — План дают, значит, нужны. Кто будет людям хлеб выдавать?

— Хлеб можно выдавать и из ларька, — парировала Марина. — А гастроном перепрофилируют. В овощную базу, например. Или в склад для списанной мебели. Вы этого хотите?

Впервые в глазах собравшихся мелькнуло что-то, похожее на интерес. Точнее, на испуг. Слово «перепрофилируют» прозвучало как приговор.

— И чё ты предлагаешь? — спросил Серега.

— Предлагаю начать с малого. Пересчитать всё, что есть. Потом наладить фасовку. Потом разобраться с поставками. Потом — с хранением. Постепенно. Но начать нужно сегодня.

И тут заговорила пожилая женщина, которая всё это время сидела с закрытыми глазами. Голос у нее оказался неожиданно звучным, с командирскими нотками.

— А ты вообще кто такая, милочка, чтобы нам указывать? — она открыла глаза и вперила в Марину немигающий взгляд. — Пришла на готовое, хочешь, чтобы мы за тебя всю грязную работу сделали? Не выйдет. У нас до тебя знаешь, сколько таких реформаторов было? Все приходили, обещали. А потом — либо сбегали, либо спивались, либо садились. Или под поезд. Так что ты, Соловьева, лучше не выступай. Сиди тихо, получай свои двести рублей и не мешай людям жить.

Это было уже не просто враждебность. Это было предупреждение. Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Перед ней была не просто уставшая продавщица. Перед ней была хранительница местных порядков, знавшая все ходы и выходы. Такие люди опаснее любого начальства.

— Как ваше имя? — спросила Марина.

— Антонина я. Антонина Федоровна. — Женщина слегка раздула ноздри. — Старший продавец хлебного отдела. С тридцать шестого года в торговле. Можешь не проверять, у меня всё чисто.

— Я не сомневаюсь, Антонина Федоровна, — Марина постаралась придать голосу максимум спокойствия. — И я никому не мешаю жить. Но и мешать мне не позволю. Если у кого-то есть предложения или возражения — я готова выслушать. В остальном — работаем.

Она повернулась к Сереге:

— Сергей, принеси из подсобки все ящики с консервами. Будем пересчитывать.

Серега неохотно кивнул и поплелся в подсобку. Люся-порошок фыркнула, но осталась на месте. Антонина Федоровна снова закрыла глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Остальные продолжали молча наблюдать за Мариной.

День тянулся, как резина. Инвентаризация превратилась в пытку. Каждая банка, каждая пачка, каждый пакет вызывали бесконечные споры. Раиса Павловна то и дело норовила сунуть что-то под прилавок, Серега постоянно отвлекался, Люся-порошок откровенно саботировала, делая вид, что пересчитывает одно и то же по десять раз. Марина не сдавалась. Она методично записывала цифры на оборотной стороне старых обоев, которые нашла в шкафу, и старалась не обращать внимания на враждебное молчание.

К вечеру она отпустила продавцов, сказав, что продолжит сама. Раиса Павловна только хмыкнула, Антонина Федоровна поджала губы, а Серега, кажется, был рад уйти. Марина осталась одна. Она пересчитывала всё заново, сверяла цифры, перекладывала банки и пакеты с места на место. Закончила уже затемно, при тусклом свете единственной лампочки над входом.

Итог был неутешителен. Магазин «Диетический» № 23 имел на балансе: три ящика консервированной морской капусты, двадцать четыре пачки соли, одиннадцать банок «Завтрака туриста», шесть бутылок подсолнечного масла сомнительного происхождения, пять пакетов лаврового листа, горку каменной соли весом примерно восемьдесят килограммов, полтора мешка муки второго сорта, мешок сахарного песка, превратившийся в камень, два ящика пустых бутылок из-под «Нарзана» и коробку с «Лимпопо», которую привезли утром. Марина смотрела на этот список, и ей хотелось плакать. Не от жалости к себе, не от бессилия. От чудовищной, вопиющей несправедливости происходящего. Люди стояли в очередях за хлебом, а здесь, в подсобке, гнил картофель и плесневела мука. И где-то там, наверху, кто-то получал за это премии и ордена.