Владимир Кожевников – Синдром дефицита (страница 1)

Владимир Кожевников

Синдром дефицита

Глава 1. Овощебаза как предчувствие

Труп пах не смертью. Он пах гнилой картошкой.

Это было первое, что осознала Марина, когда вдохнула воздух, оказавшийся не кондиционированной прохладой оупенспейса с привкусом кофе из автомата, а плотной, почти осязаемой субстанцией. В этом воздухе смешалось всё: сырая земля, прилипшая к мешковине, кислый дух квашеной капусты, формальдегид, которым, казалось, были пропитаны сами стены, и поверх всего — удушающий, сладковатый аромат разложения. Она лежала на чем-то твердом, уткнувшись носом в локоть, и каждой клеточкой тела ощущала низкую, утробную вибрацию. Где-то рядом, совсем близко, стонал раненый зверь — огромный промышленный холодильник, агонизирующий в предсмертной судороге.

Веки не поддавались, налитые свинцом. В мутной пелене проступили очертания: дощатый потолок в паутине, тусклая лампочка на черном проводе, и бесконечные ряды ящиков, уходящие в полумрак. Ящики громоздились до самого верха, образуя угрожающе накренившиеся башни. Из многих вываливалось содержимое — блеклая картошка в черных язвах гнили, сморщенная морковь, почерневшие луковицы. Прямо перед ней, в вязкой луже, полузатонул огурец. Его бока провалились, кожица покрылась белесым пушком. Зрелище было настолько отвратительным, что Марина на секунду забыла, как дышать.

Она не помнила, как здесь оказалась.

Последнее, что сохранила память — панорамные окна конференц-зала, графики прогнозирования спроса на интерактивной панели и мигающий курсор в ячейке рабочей таблицы. Она хотела изменить формулу, скорректировать коэффициент сезонности... А потом — темнота и этот запах.

Тело было чужое. Руки — коротковатые, с грубой, потрескавшейся кожей и обломанными ногтями. Одежда — плотное, колючее пальто с чужого плеча, впившееся в шею, и тяжелые, жутко неудобные сапоги. Голова раскалывалась, а во рту стоял мерзкий привкус, будто она наелась сырой земли. Марина попыталась приподняться, и в этот момент из-за ящиков бесшумно выскользнула фигура.

Это была женщина. Неопределенного возраста, в сером ватнике поверх такого же серого платья, в платке, повязанном низко на лоб. Лицо — испитое, с глубокими складками у рта. Глаза, маленькие и тусклые, как у рыбы на прилавке, безучастно скользнули по Марине.

— Очухалась, Соловьева? — голос был сиплый, прокуренный. — А я уж думала, коньки отбросишь. Прям на бочке с селедкой сомлела.

Марина молчала. Соловьева? Она открыла рот, чтобы возразить, сказать, что произошла чудовищная ошибка, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Чужой голос. Чужое тело. Чужое имя. Она сглотнула, пытаясь унять подкатившую тошноту.

— Молчишь? Вот и правильно. Неча языком трепать. — Женщина подошла ближе. От нее пахло перегаром и табаком. — Поднимайся. Иди, умойся. На тебя уже люди смотреть боятся. Завбазой называется... — Она сплюнула в лужу. — И как только таких на должность назначают?

Марина, пошатываясь, поднялась. Мир плыл. Она шла, опираясь на липкие, шершавые ящики, чувствуя, как под пальцами хрустит гниль. Женщина вела ее через лабиринт овощного кладбища, мимо гор подпорченных фруктов, мимо бидонов с кислым молоком, мимо ледяных глыб, оставшихся от растаявшего морозильника. Где-то капала вода, монотонно, как метроном.

Наконец, они вышли в закуток, отделенный фанерной перегородкой. Умывальник с ржавым носиком, мутное зеркало с трещиной, колченогий стол, заваленный бумагами. Марина приблизилась к зеркалу и невольно отшатнулась.

На нее смотрело лицо, которого она не знала. Женщина лет сорока. Темные волосы, стянутые в тугой пучок, открывали высокий лоб с залегшими морщинами. Брови — густые, почти сросшиеся. Глаза — серые, усталые, с красными прожилками. И странная, затаенная горечь в складке губ. На скуле — большой лиловый синяк. Это была не Марина. Это была Галина Соловьева, заведующая продовольственной базой, та самая, которую «сослали» руководить отстающим «диетическим» гастрономом. Так значилось в личном деле, которое Марина изучала накануне, готовя отчет по эффективности розничных точек. Ирония судьбы. Чудовищная, безумная ирония.

Она открыла кран. Вместо воды — шипение и несколько капель ржавой жижи.

— Работает, родимый. Через раз, — хмыкнула женщина за спиной. — Иди в туалет, там должна быть вода.

Марина стояла, вцепившись в края умывальника. В голове выстраивалась единственно возможная, пугающая картина: она, человек, который мог удержать в голове сложнейшие логистические схемы, оказалась в теле заведующей советским гастрономом. В Ленинграде. В 1980-х годах. В мире, где нет интернета, смартфонов и даже нормальной воды. В мире, где её навыки, её знания, вся её суть — не просто бесполезна, а не ко двору.

Ей стало страшно. По-настоящему, животно. Она, привыкшая решать задачи, стоящие миллионы, оказалась бессильна перед этим миром. Миром, где главная задача — не потерять талоны на мыло, и где гнилая картошка — это не убыток в отчетности, а основа чьего-то выживания.

Она медленно повернулась к женщине.

— Как тебя зовут? — спросила Марина чужим, хриплым голосом.

Женщина удивленно вскинула бровь.

— Раиса я. Раиса Павловна. Старший продавец. Забыла, что ль?

— Раиса Павловна, — Марина обвела взглядом пространство, заваленное гниющими продуктами. Её глаза, глаза Галины Соловьевой, постепенно обретали жесткость. Страх не ушел. Он спрятался глубоко, уступив место холодному анализу. — Принесите мне книгу учета товарных остатков. И журнал приема-передачи смены.

Раиса Павловна уставилась на нее так, будто впервые видела.

— Чего?

— Книгу. Учета. Остатков. — повторила Марина раздельно. — И журнал. Приема-передачи. Смены. Вы знаете, где они лежат?

— Да знаю я... — растерянно пробормотала продавец.

— Ну так принесите. И позовите всех, кто есть в магазине. Будем знакомиться.

Раиса Павловна попятилась к выходу, не сводя с Марины глаз, в которых впервые за все время мелькнуло что-то, похожее на тревогу. Марина осталась одна. Она снова повернулась к зеркалу. Завтра ей предстояло начать. Нет, не завтра. Сейчас.

Глава 2. Инвентаризация

Утро встретило Марину запахом сырости и жженой резины. Она проснулась в маленькой комнатушке позади торгового зала, где стояли железная кровать с панцирной сеткой, стол с облупившимся лаком и платяной шкаф, из которого выглядывало чье-то старое пальто. Всю ночь она провела, изучая бумаги, которые принесла Раиса Павловна. Точнее, не изучая, а пытаясь расшифровать. Книга учета товарных остатков представляла собой потрепанную тетрадь в клеточку, заполненную убористым, неразборчивым почерком, с многочисленными исправлениями и подчистками. Записи не сходились. Более того, они откровенно противоречили друг другу.

Марина умылась ледяной водой из крана, который на этот раз соизволил работать, надела то самое колючее пальто, которое, как выяснилось, принадлежало Галине, и вышла в торговый зал.

То, что она увидела, заставило ее на мгновение замереть. Вчерашняя овощебаза была лишь преддверием этого ада. Торговый зал был пуст. Не просто пуст, а пугающе, уныло пуст. Ряды металлических стеллажей, рассчитанных, судя по всему, на изобилие, сияли голым металлом. Лишь на одной полке, словно выброшенные на берег после кораблекрушения, сиротливо лежали три банки с этикеткой «Морская капуста», несколько пачек соли и одинокий пакет с лавровым листом. В углу, на специальном поддоне, высилась горка каменной соли, больше похожей на песчаник.

За прилавком, заменявшим хлебный отдел, стояла Раиса Павловна. В том же сером ватнике, с тем же безучастным лицом. Перед ней, на деревянной доске, лежало несколько буханок. Хлеб был кирпичиком, тяжелым, с глубокими трещинами на корке. Очередь из женщин, закутанных в одинаковые серые платки, тянулась от прилавка до самых дверей. Женщины стояли молча, лишь изредка переговариваясь вполголоса. Их глаза, пустые и усталые, скользили по пустым полкам.

Марина прошла вдоль стеллажей, чувствуя, как в груди поднимается волна гнева. Не на этих измученных людей, не на эту уставшую продавщицу, а на чудовищную, противоестественную систему, доведшую всех до такого состояния. В её мире, в её времени, такой магазин просто не выжил бы. Его бы смели конкуренты, а покупатели ушли бы в другой, не простояв и дня.

В подсобке, куда она заглянула, творился хаос. Ящики с бутылками «Нарзана» соседствовали с мешками муки, на которых спал грузчик. Парень молодой, лет двадцати, в грязном фартуке, храпел, не обращая внимания на суету вокруг. Увидев Марину, он лениво приоткрыл один глаз и поинтересовался:

— Ну чё, начальник, когда получка?

— Как зовут? — спросила Марина.

— Сергей. Серега я, — он неохотно сел, почесывая затылок. — А вы новенькая?

— Заведующая. Галина Соловьева. — Марине всё еще странно было произносить это имя. — Встань. И объясни, почему мука хранится рядом с водой?

Серега недоуменно уставился на ящики.

— А чё такого? Она в мешках. Не просыпется.

— Вода потечет, мешок намокнет, мука пропадет. Неужели непонятно?

— А, — Серега зевнул. — Так это «Нарзан», он не потечет. Он пустой.

— Что значит пустой?

— Пустой. Для разбавления. — Он сказал это как о чем-то само собой разумеющемся. — Бутылки собираем, моем, опять заливаем. План же.