Владимир Кожевников – Шоссе 17 (страница 1)

Владимир Кожевников

Шоссе 17

Глава 1. Ледяное молчание

Метель пришла с севера, как армия, которую никто не ждал.

Долорес Мэйфилд увидела её первой — тёмную стену, поднимающуюся над горизонтом, будто кто-то опрокинул чернильницу на белый лист прерии. Она вела свой грузовик-рефрижератор по шоссе 17 уже четыре часа, и до этого момента дорога была пуста, как совесть праведника.

«Вакцины для клиники Святого Иуды», — значилось в накладной. Партия против гриппа H7N9, срочная, оплата двойная. Диспетчер, молодой парень с прыщавым лицом и голосом, который ещё не сломался, сказал: «До, ты же знаешь эту дорогу как свои пять пальцев».

Она знала. Тридцать лет за рулём. Тридцать лет дорог, что вели из ниоткуда в никуда. Тридцать лет между двумя разводами и одной дочерью, которая не звонит.

До включила дальний свет, хотя толку от него было мало — снег уже начинал закручиваться спиралями в жёлтом свете фар. Дворники работали на максимальной скорости, но всё равно не успевали. Мир сжимался, как зрачок перед ударом.

— Ну давай, детка, — сказала она вслух, привычка, от которой не смогла избавиться за все эти годы одиночества в кабине. — Покажи, на что ты способна.

Грузовик — «Питербилт» 2019 года, красный, с потёртой надписью: «Мэйфилд Логистикс» на борту — гудел ровно, как сердце здорового человека. До купила его три года назад, после второго развода, когда поняла, что больше не хочет делить ни постель, ни руль, ни молчание.

Метель наступала быстро. Слишком быстро.

Радио шипело, ловя обрывки сигналов: «...предупреждение о неблагоприятных... порывы до... закройте окна... не выходите...» До выключила его. Она не нуждалась в предупреждениях. Она чувствовала погоду костями — старыми переломами, которые ныли перед бурей, как старые швы перед дождём.

Справа промелькнул знак: «Заправочная станция — 2 мили». Она взглянула на датчик топлива. Половина бака. Достаточно, чтобы доехать до клиники, но если метель затянется на часы, а дорогу перекроют...

Она вспомнила, как три года назад, в точно такую же ночь, её дочь Эмили ехала по этой дороге. Ехала в никуда — от матери, от себя, от всего, что было слишком тяжёлым, чтобы нести. Они поссорились за неделю до этого. Из-за глупости — из-за того, что До не пришла на выпускной Эмили в колледже, потому что рейс был важнее. «Ты всегда выбираешь дорогу, мама, — сказала тогда Эмили. — Всегда». И До ответила: «Дорога — это то, что я умею. Это всё, что я умею». Она не позвонила. Не остановила. Не сказала тех слов, которые нужно было сказать.

Эмили так и не доехала.

До сбросила скорость и повернула к съезду. Решение пришло инстинктивно, как всё важное в её жизни.

Заправочная станция «Последний шанс» возникла из белой мглы, как мираж: неоновый указатель мигал, издавая слабое жужжание, которое терялось в вое ветра. До припарковала грузовик у крайней колонки, выключила двигатель и некоторое время сидела неподвижно, слушая, как металл остывает, потрескивая.

Внутри станции горел свет.

Через стеклянные двери она разглядела несколько силуэтов. Значит, не одна она решила переждать.

До натянула капюшон, взяла термос и выбралась наружу.

Ветер ударил в лицо, как пощёчина. Снег забивался за воротник, лез в глаза, в нос, в рот. Она шла, наклонившись вперёд, как против течения, и считала шаги — двенадцать до двери.

Колокольчик над входом звякнул, когда она вошла.

Внутри пахло кофе, горячим пластиком и мокрой шерстью. Свет флуоресцентных ламп резал глаза после темноты. За стойкой никого не было — видимо, кассир ушёл в подсобку или его вообще не было.

До осмотрелась.

У окна, на пластиковых стульях, сидела молодая пара. Женщина — бледная, с туго затянутым хвостом тёмных волос, в пуховике не по размеру — держала на руках ребёнка, завёрнутого в одеяло. Мужчина — худой, в чёрном пальто поверх свитера с воротником, — смотрел в никуда, сцепив руки на коленях. На его лице застыло выражение, которое До видела у людей перед похоронами: смесь растерянности и вины.

Пастор. Она поняла это сразу — по манере держать плечи, по тому, как он время от времени касался груди, будто проверяя, на месте ли крест под слоями одежды.

Рядом с ними, у автомата с кофе, стояли двое: мужчина лет сорока с щетиной и усталыми глазами и женщина примерно того же возраста, в дорогом пуховике и с идеальным макияжем, который не мог скрыть отёчность под глазами. Они не разговаривали. Не смотрели друг на друга. Между ними было пространство, наэлектризованное старыми обидами.

А в дальнем углу, у окна с видом на парковку, сидел старик.

До заметила его не сразу — он был похож на мебель, на часть интерьера, на что-то, что здесь было всегда. Худой, сгорбленный, в потёртой кожаной куртке и вязаной шапке, он сидел неподвижно, глядя на улицу. Перед ним стоял остывший кофе в картонном стакане.

Он не пил его.

До подошла к кофейному автомату, налила себе горячей воды из термоса — не доверяла она этой машине — и села на стул в центре зала, лицом ко всем.

— Добрый вечер, — сказала она. Голос прозвучал громче, чем она ожидала.

Пастор вздрогнул, поднял на неё глаза.

— Добрый... — отозвался он неуверенно. — Вы тоже застряли?

— Похоже на то. — До отхлебнула из термоса. — Дорогу замело?

— Мы не знаем, — ответила женщина с ребёнком. Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Мы приехали час назад. С тех пор... — она кивнула на окно, — только хуже.

— Северная Дакота, — пожала плечами До. — Тут всегда так.

Мужчина с щетиной хмыкнул, но не повернулся. Женщина рядом с ним — его жена, предположила До, или бывшая жена, или кто-то, с кем он делил что-то, что теперь стало пеплом, — бросила на него быстрый взгляд и снова отвернулась.

Тишина вернулась.

Снег бил в окна, как стая белых мотыльков, пытающихся прорваться внутрь. Ветер выл в вентиляционных трубах, и от этого воя хотелось закрыть уши, забиться в угол, исчезнуть.

До допила воду и встала.

— Есть здесь кто-нибудь из персонала? — спросила она.

— Никого, — ответил пастор. — Мы приехали, дверь была открыта, свет горел. Но людей нет.

— Странно.

— Да. — Он помолчал. — Я думал, может, они уехали до бури. Или...

— Или что?

— Или что-то случилось.

До посмотрела на старика в углу. Он не двигался. Его глаза были прикованы к чему-то за окном — к чему-то, что До не могла разглядеть.

— Эй, — окликнула она его. — Вы меня слышите?

Старик медленно повернул голову. Его глаза были бледно-голубыми, почти прозрачными, как лёд.

— Слышу, — сказал он. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Я всегда слышу.

— Вы давно здесь?

— Дольше, чем вы думаете.

Это прозвучало как загадка, и До не любила загадки. Она хотела спросить ещё что-то, но в этот момент свет мигнул.

Один раз.

Два.

А потом погас.

Тьма была абсолютной. На секунду До показалось, что она ослепла — так резко исчез мир. Потом глаза начали привыкать, и она различила смутные силуэты: пастор прижал к себе жену и ребёнка, пара у автомата замерла, старик в углу не двинулся вовсе.

— У кого-нибудь есть фонарик? — спросила До, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— У меня, — отозвался пастор. Послышался шорох, потом щелчок, и узкий луч света прорезал темноту.

— Телефон? — спросила женщина с ребёнком.

До достала свой, но экран, хотя и загорелся, не показывал ни одной полоски сигнала.

— Связи нет, — сказала она.

— У меня тоже, — подтвердил пастор. — И у Дженны.

— И у нас, — тихо добавила женщина из пары.

До подошла к окну. Снег продолжал валить, но в темноте она с трудом различала собственный грузовик. Он стоял, огромный и красный, но казался чужим, незнакомым, будто она видела его впервые.