Владимир Кожевников – Шоссе 17 (страница 3)

— Кто «они»? — настаивал Томас.

— Грузовики. — Генри повернул голову и посмотрел прямо на пастора. — Вы видели их. Колонна. Она прошла мимо, но она вернётся. Она всегда возвращается.

— Это бред, — сказала Маргарет. — Это просто старик, который сошёл с ума от одиночества.

— Может быть, — согласился Генри. — А может быть, я единственный здесь, кто понимает, что происходит.

До молчала. Она вспомнила грузовик, который замедлился. Силуэт водителя за стеклом — неподвижный, слишком неподвижный. Голова склонена набок. Руки на руле. Не двигаются.

— Расскажите мне о колонне, — сказала она.

Генри посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Я тридцать лет вожу грузовик. Я видела всё, что можно увидеть на дороге. — До скрестила руки на груди. — Так что да. Я уверена.

Генри кивнул.

— Хорошо. — Он выпрямился на стуле, и в его голосе появилась странная торжественность. — Но сначала вы должны понять одну вещь. Колонна — это не просто грузовики. Это люди. Точнее, то, что от них осталось.

— Мёртвые? — спросил Томас.

— Не совсем. — Генри покачал головой. — Мёртвые — это те, кто умер. А те, кто в колонне... они застряли между жизнью и смертью, между памятью и забвением. Они ведут свои грузовики вечно, потому что не могут остановиться. Потому что остановиться — значит вспомнить. А вспоминать — больно.

До почувствовала, как горло сжимается.

— Кто они?

— Те, кто пропал на этой трассе. — Генри обвёл взглядом помещение. — Водители, которые не доехали. Путешественники, которые свернули не туда. Люди, которые бежали от чего-то и не смогли убежать достаточно далеко. — Он снова посмотрел на До. — Люди, которые что-то не сказали. Кому-то важному. И теперь они говорят это вечно, но их никто не слышит.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как мокрый снег.

— Это... это невозможно, — сказал Томас. — Мёртвые не могут водить грузовики.

— А вы уверены? — Генри улыбнулся. — Вы уверены, что видели всё? Вы — пастор. Вы должны верить в чудеса.

— Чудеса — это другое.

— Да. — Генри кивнул. — Чудеса — это когда что-то хорошее случается вопреки всему. А это... — он махнул рукой в сторону окна, — это не чудо. Это наказание.

До хотела спросить ещё что-то, но в этот момент ребёнок заплакал.

Женщина — Дженна — начала укачивать его, шепча что-то успокаивающее. Томас подошёл к ней, положил руку на плечо. До смотрела на них и чувствовала странную тоску — тоску по чему-то, что она потеряла много лет назад.

— Нам нужно уходить, — сказал Томас, повернувшись к остальным. — Если то, что говорит Генри, правда, мы не можем оставаться здесь.

— Идти куда? — спросила Маргарет.

— К следующему городу. Он в двадцати милях отсюда. Если мы пойдём прямо сейчас, к утру будем там.

— В метель? — До покачала головой. — Вы с ума сошли. Мы замёрзнем через милю.

— У нас есть одежда. Мы можем взять одеяла из машины.

— Вы не понимаете. — До подошла к нему вплотную. — Я знаю эту дорогу. Я знаю, что происходит, когда люди пытаются идти в метель. Они не доходят. Их находят весной, когда снег тает. Если находят вообще.

— Но оставаться здесь — это смерть, — настаивал Томас. — Вы слышали, что он сказал. Колонна вернётся.

— Он старик, который сидит на заправке уже Бог знает сколько времени, — сказала Маргарет. — Может, он просто сумасшедший.

— Может быть, — сказала До. — А может быть, он единственный, кто говорит правду.

Она посмотрела на Генри. Тот снова смотрел в окно. Его губы шевелились, будто он что-то шептал.

— Генри, — окликнула она его. — Вы сказали, что были в колонне. Как вы оттуда вышли?

Старик не ответил.

— Генри!

Он медленно повернул голову. В его глазах было что-то, от чего у До пересохло во рту.

— Я не выходил, — сказал он. — Я сбежал. Это разные вещи.

— В чём разница?

— В том, что они помнят. — Генри снова улыбнулся, и улыбка была страшной — не злой, а пустой, как будто за ней ничего не было. — Они всегда помнят тех, кто сбежал. И они всегда приходят за ними.

— Значит, они придут за вами?

— Они уже здесь. — Генри кивнул на окно. — Колонна прошла мимо, но она вернётся. Она всегда возвращается. И тогда... — он замолчал.

— Что тогда?

— Тогда мне придётся решить. — Генри закрыл глаза. — Снова.

До хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент свет снова мигнул.

Все замерли.

Лампы дневного света загорелись — ярко, болезненно ярко, — и До зажмурилась. Когда она открыла глаза, всё было как прежде: стеллажи, автомат с кофе, холодильник. Только старик в углу больше не сидел.

Он стоял у окна, прижавшись лицом к стеклу.

— Они возвращаются, — сказал он.

До бросилась к окну.

На дороге, далеко, но ближе, чем в прошлый раз, двигались огни. Фары. Много фар. Колонна.

Она шла на север.

Прямо к заправке.

— Всем оставаться внутри, — приказала До. — Не выходить. Не открывать двери. Понятно?

— Что происходит? — спросила Дженна. Ребёнок снова заплакал.

— Пока не знаю. Но что бы ни случилось, не выходите.

Колонна приближалась. Медленно, неотвратимо, как прилив. До видела, как грузовики выныривают из метели — один за другим, тёмные силуэты с горящими фарами. Они не сворачивали. Они ехали прямо на заправку.

И тогда До услышала звук.

Не гул двигателей. Не скрежет металла. Что-то другое. Тихий, почти нежный звон, как будто где-то далеко играла музыкальная шкатулка. Мелодия была знакомой — До слышала её раньше, но не могла вспомнить где. Может быть, в детстве. Может быть, во сне.

— Что это? — прошептала Дженна.

— Я не знаю, — ответила До.

Генри у окна тихо засмеялся.

— Это память, — сказал он. — Они везут свою память. Каждый грузовик — это чья-то жизнь, которая не закончилась. Чья-то история, которую не рассказали.

Первый грузовик поравнялся с заправкой.

До увидела его кабину — огромную, чёрную, покрытую слоем льда. За стеклом сидел водитель. Мужчина. Голова склонена набок. Глаза открыты.