Владимир Кожевников – Гимн Сквозняков (страница 2)

Она умерла, когда ему было семь. Разлом класса "Альфа" в родильном крыле. Она заслонила собой чужого ребёнка – он выжил, она нет. Кай тогда впервые увидел Сквозняка вблизи – это был мужчина, муж той женщины, чьего ребёнка спасла мать. Он не успел её защитить. И сходил с ума от горя. Его личность рассыпалась за три дня – на четвёртый он стал Сквозняком. Кай видел его потом, через год, в зоне отчуждения – бесформенную тень, воющую на одном месте. Говорили, он до сих пор там. Ждёт её. Не знает, что она давно ушла.

– Ты помнишь, как тут оказалась? – спросил Кай хрипло, отгоняя воспоминания.

Она зажмурилась. По щеке скатилась слеза и повисла в воздухе ртутным шариком, переливаясь всеми цветами спектра. Кай смотрел на эту слезу и не мог отвести взгляд – в ней отражалось всё: и он сам, и разлом, и тысячи чужих жизней, сжатых в одну каплю.

– Дождь… настоящий, – прошептала она. – Не такой, как здесь, не масляный. Мокрый. Холодный. Но приятно. Запах яблок – яблоки падали с дерева, ударялись о землю, и сок брызгал мне на ноги. Кто-то держал за руку. Крепко. Очень крепко. Я слышала голос: "Не бойся, я здесь. Я всегда буду здесь". А потом рука исчезла. И я полетела.

Она открыла глаза, и в них плескалась боль.

– Падала очень долго. Мимо проплывали лица – чужие, страшные, они кричали, звали кого-то, просили о помощи. Я пыталась остановиться, уцепиться за что-нибудь, но ветер внутри гнал меня дальше, быстрее, в самую глубину. А когда открыла глаза – я здесь. И ветер внутри. Ему там тесно. Он рвется наружу, хочет разорвать меня на куски, развеять по этому миру, чтобы я стала частью всего этого ужаса. Но я не хочу. Я хочу… – она запнулась, посмотрела на Кая. – Я хочу, чтобы меня держали за руку. Как тогда.

Кай убрал резонатор в кобуру.

Логика продолжала кричать. Приказ оставался в силе. Система ждала отчёта. Но внутри, там, где восемь лет было только холодное пламя долга, вдруг что-то шевельнулось. Что-то, что он считал умершим вместе с матерью.

– Ты можешь меня согреть? – спросила она, глядя на него с робостью, с надеждой, с такой отчаянной верой, что у Кая перехватило дыхание.

– Я попробую, – ответил он, понимая, что подписывает себе приговор. Понимая и принимая это.

Она поднялась с плиты – плавно, словно невесомый пух, и шагнула к нему. Босые ноги ступали по пустоте, и под ними на миг расцветали искры, похожие на светлячков – точно такие же, как в её волосах. Каждый шаг оставлял за ней светящийся след, который медленно угасал, растворяясь в серости разлома.

Подошла вплотную и замерла.

Кай смотрел на неё сверху вниз – она была ниже почти на голову, хрупкая, почти прозрачная, с голубыми жилками на висках, пульсирующими в такт его собственному сердцу. Странно – он не замечал этого раньше, но сейчас, стоя в двух сантиметрах от Сквозняка, он чувствовал, как их ритмы синхронизируются, подстраиваются друг под друга, становятся единым целым.

– Можно? – спросил он, протягивая руку.

Она кивнула, не в силах говорить.

Кай взял её за руку.

Её пальцы были ледяными. Такими холодными, что у него перехватило дыхание, а мышцы предплечья свело судорогой. Казалось, он держит не руку, а кусок льда, только что вынутого из морозильной камеры. Холод побежал вверх по руке, достиг плеча, груди, сердца – и там остановился.

Но одновременно с этим холодом по венам разлился жар.

Странный, нелогичный, выворачивающий душу наизнанку жар. Он шёл не от тела – откуда-то изнутри, из самой глубины, где Кай прятал всё, что пытался забыть: мать за стеклом, первый убитый Сквозняк (женщина, похожая на учительницу младших классов), одиночество длиною в жизнь, отсутствие смысла, пустоту, которую ничем не заполнить.

Жар заполнял эту пустоту.

– Ты… – выдохнул он.

– Теплый, – выдохнула она и улыбнулась.

Улыбка её была неумелой – словно мышцы лица забыли, как это делается, но очень старались вспомнить. Ради него. Только ради него. Губы дрожали, уголки ползли вверх медленно, с трудом, но, когда улыбка наконец появилась – Кай понял, что никогда не видел ничего прекраснее.

– Значит, я не совсем пустая, – прошептала она. – Если могу чувствовать тепло.

Она попыталась убрать руку, шагнуть назад, но Кай рванул её на себя, обхватывая за талию. Прижал так крепко, словно пытался заполнить пустоту внутри себя и внутри неё одновременно – заполнить собой, своим теплом, своей глупой, никому не нужной жизнью.

Она ахнула, уткнулась носом ему в плечо и замерла.

Её тело было холодным – даже сквозь защитный комбинезон Кай чувствовал этот ледяной озноб. Но оно было настоящим. У неё было тело, были руки, ноги, волосы, пахнущие яблоками. Она не была призраком. Она была живой. Просто другой.

– Ты пойдешь со мной, – сказал Кай. Это не был вопрос.

– Я рассеюсь, – прошептала она ему в плечо, и её дыхание обожгло холодом даже сквозь ткань. – Я – только здесь. Вне разлома я – ничто. Ветер развеет меня за секунду.

– Резонатор может работать на стабилизацию, – заговорил он быстро, лихорадочно, перебирая в памяти всё, что знал о разломах и Сквозняках. Восемь лет службы, доступ к закрытым архивам, эксперименты, о которых не принято говорить. – Если я замкну поле на себя, разлом схлопнется, но ты останешься во мне. Как эхо. Как… как воспоминание. Я стану твоим домом.

Она отстранилась, посмотрела на него своими штормовыми глазами.

– Это убьет тебя.

– Я и так ношу смерть в себе. – Кай усмехнулся – горько, криво. – Просто раньше это называлось "жизнь под куполом". Восемь лет я делал то, что приказывали. Убивал таких, как ты. Смотрел, как они рассыпаются, и думал: "Когда моя очередь?" А теперь… теперь я хотя бы знаю, за что умереть.

– Не умереть, – она коснулась его щеки ледяной ладонью. – Жить. Ты будешь жить. Во мне. Я сохраню тебя.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он активировал резонатор на полную мощность.

Прибор взвыл – тонко, пронзительно, как раненый зверь. Кая пронзила боль – тысячи игл впились в позвоночник, в череп, в глазные яблоки. Его выворачивало наизнанку, ломало кости, рвало мышцы, плавило мозг. Он никогда не испытывал ничего подобного – даже когда в учебке отрабатывали подавление болевых шоков, даже когда разрыв позвоночника лечили нанопластинами без наркоза.

Но он не разжал рук.

Он держал её, впуская в себя ледяной ветер, чувствуя, как её сущность втекает в него, заполняет каждую клетку, каждый нерв, каждый миллиметр сознания. Она была холодной, но холод этот не убивал – он очищал. Смывал всю грязь, всю боль, всё, что накопилось за годы службы.

– Дыши, – услышал он её голос. Уже внутри себя. – Дыши со мной. Мы справимся.

Разлом схлопнулся с оглушительным хлопком, вышвыривая их в реальность, как пробку из бутылки шампанского.

Они упали на мокрую крышу.

Не ту, с которой он шагнул, а совсем другую – ниже, грязнее, заставленную вентиляционными шахтами, старыми антеннами, ржавыми кондиционерами. Маслянистый дождь лил как из ведра – густой, тёплый, воняющий озоном и городской тоской.

Кай лежал на спине, чувствуя, как внутри пульсирует чужеродный сгусток – холодный, тяжелый, живой. Он шевелился, дышал, занимал место, которое раньше принадлежало только ему. Но это не пугало. Это было правильно.

Мэри – он уже назвал её про себя Мэри, в честь матери, которая тоже пыталась согреть мир ценой собственной жизни – прижималась к нему, дрожа. Её волосы больше не летали, не переплетались в причудливые косы – они намокли и разметались по асфальту мокрыми водорослями, безжизненными, тяжёлыми. Кожа перестала светиться, став просто бледной, почти обычной человеческой кожей с синеватыми прожилками вен.

Она смотрела на него, и в её глазах больше не было бури. Шторм утих, тучи рассеялись. Осталось только чистое, вымытое небо – такое, каким его описывали в старых книгах. Голубое, бесконечное, с редкими проблесками солнца, пробивающегося сквозь "Кожу".

– Холодно, – сказала она, и зубы её стучали.

Кай притянул её ближе, чувствуя, как её холод потихоньку становится его собственной температурой. Новой нормой. Новой жизнью.

В наушнике затрещал голос Диспетчера – встревоженный, настойчивый: "Ликвидатор 7, ответьте! Фиксируем аномалию в вашем секторе! Ликвидатор 7!" – но Кай уже вынул наушник и раздавил каблуком. Хруст пластика под подошвой прозвучал приговором его старой жизни.

– Смотри, – кивнул он наверх, на купол, по которому стекали струи техногенного ливня. Капли собирались в ручейки, ручейки – в потоки, потоки стекали в водосточные трубы, унося с собой грязь города. – Дождь.

– Он теплый, – удивилась Мэри, подставляя ладонь. Маслянистая капля упала на её кожу, растеклась, заблестела в свете редких фонарей. – Странный. Но приятный.

– Ненастоящий, – поправил Кай. – Настоящий пахнет яблоками и сыростью. Ты сама говорила.

Она посмотрела на него, потом на свои мокрые пальцы, на каплю, дрожащую на кончике указательного, и тихо сказала:

– Для меня теперь всё настоящее.

Кай понял, что холод внутри него больше не враг. Он просто есть. И пока он есть, она будет рядом. А значит, всё остальное – система, приказы, протоколы, восьмилетняя служба, долг, честь, всё, чему его учили – больше не имеет значения.

Они сидели на мокрой крыше, обнявшись, под искусственным дождём, и Кай впервые за много лет чувствовал, что живёт. По-настоящему. Не выполняет функции, не существует, а именно живёт – дышит, чувствует, боится, надеется.