Владимир Кожевников – Флагман на контракте (страница 2)

Он смотрел на нее с ледяным любопытством энтомолога, нашедшего новый, но не особенно красивый вид. Его взгляд прошелся по ее тощей фигуре, спутанным волосам, остановился на лице. В его глазах она прочла приговор: «мусор».

— И это наш великий шанс? — протянул он, обращаясь к Кассиану. — Выглядит как жертва, а не как спаситель. В ее глазах животный страх, а не задатки гения. Она бесполезна, Рин. Твой обет, Рин, когда-нибудь позволит преступнику уйти. Давай просто усыпим ее и доставим в медотсек. Пусть с ней разбираются психиатры.

— Мы просто поговорим, — ровно ответил Кассиан. — Это эффективнее.

Это «усыпим» и «доставим», сказанное тоном хозяина, обсуждающего больную скотину, взорвало что-то внутри Миры. Страх на мгновение отступил, выжженный яростью.

— Я не твоя вещь! — выплюнула она, сверкнув глазами. — И я не бесполезна. Я видела, как ты перебираешь пальцами, прежде чем взять нож. Твой мозг посылает сигнал на руку на полсекунды раньше, чем ты думаешь.

Лео замер. Его правая рука, и правда, до этого непроизвольно отбивавшая ритм на бедре, застыла. Он переглянулся с Кассианом. Тот едва заметно приподнял бровь. В этом скупом жесте читалось: «Я же говорил».

Лео достал нож. Холодная сталь тускло блеснула в полумраке. Он не угрожал. Он играл, как кот с мышью. А затем бросок. Мгновенный, хлесткий. Нож пролетел точно туда, где секунду назад было плечо Миры, и вонзился в обшивку.

Но Мира не пошевелилась. Она смотрела не на нож, а на Лео. Потому что она просчитала вектор атаки еще до того, как мозг атакующего отправил сигнал мышцам. Она жила на секунду впереди него.

В ангаре повисла тишина. Лео смотрел на нее, и маска цинизма медленно таяла, обнажая что-то живое, заинтересованное, почти голодное.

— Вот, значит, как... — прошептал он. — Ты не просто «чуешь» шум. Ты просчитываешь вектор атаки еще до того, как мозг атакующего отправил сигнал мышцам. Ты живешь на секунду впереди всех.

Он подошел ближе и присел на корточки. Теперь их глаза были на одном уровне. Он заговорил, и его голос был лишен эмоций, но в нем звучала металлическая, непреложная истина.

— Слушай внимательно, «жертва». Я повторять не буду. Ты — ошибка природы, которая считает себя проклятием. Но старому дураку Штерну было виднее. Теперь ты — собственность «Альмагеста». Я обещаю тебе только боль, пот и бесконечные часы тренировок. Я выверну твой дар наизнанку и заставлю его работать. Это будет хуже, чем все, что ты пережила. Но если ты выживешь, ты станешь лучшим навигатором Флота. А если сбежишь, то Космос, которого ты так боишься, будет ждать тебя здесь, — он постучал пальцем по ее виску. — Он уже внутри. И он убьет тебя медленно. Я предлагаю тебе быструю и осмысленную смерть в полете. Или быструю и осмысленную жизнь. Это больше, чем предлагала тебе эта планета. Ну?

Он протянул ей руку. Открытую ладонь вверх. Мира смотрела на эту ладонь. На линии судьбы, пересекающие ее, как гравитационные карты. Она знала — это прыжок. Прыжок из клетки Фарадея прямо в пасть зверя, который сожрал ее мир. Но клетка сужалась. И зверь, сидящий внутри, был, возможно, страшнее того, что ждал снаружи.

Она подняла руку. Ее пальцы дрожали. Тысячи лет инстинктов одичавшего зверька кричали ей: «Беги! Не дай себя приручить!». Но она заставила себя замереть и вложила свою узкую, грязную ладонь в его крепкую, сухую ладонь. Его пальцы сомкнулись мгновенно, стальным капканом, фиксируя и удерживая.

— Хорошо, — сказала она севшим голосом. — Я попробую. Но ненависть, которую ты обещал, работает в обе стороны, пилот.

Лео улыбнулся. На этот раз почти искренне. Он рывком поднял ее на ноги.

— Вот это уже деловой разговор. Добро пожаловать в ад, навигатор. Похороны через час. После — твой первый урок.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Мира стояла, чувствуя, как гудит в ладони память его прикосновения — жесткое, требовательное, но единственное реальное, что с ней случилось за многие годы. Где-то высоко, за серым небом Адлера, пел свою песнь Космос. И впервые она не пыталась зажать уши. Она прислушалась.

Глава 2. Лексикон Боли

Похороны навигатора — это всегда вечер, даже если за бортом стоит полдень. Такова традиция Флота Контракторов: провожать своих в тот час, когда зажигаются первые, самые яркие звезды, словно душа уходящего должна сразу видеть свои новые владения — весь спектр электромагнитного великолепия, без фильтров атмосферы.

Главный грузовой ангар «Альмагеста» был превращен в церемониальный зал. Обычно забитое истребителями, погрузочными платформами и контейнерами, сейчас это пространство было пустым и гулким, как эллинг, из которого навсегда ушли корабли. Тело Аарона Штерна, завернутое в черный шелк с серебряной нитью — гербом дома Кин — покоилось на погрузочной плите. Вокруг него, образуя живой круг, стояли старшие офицеры с зажженными свечами. В мире, где любой пожар может стать смертельным, открытый огонь был символом высшего мужества: жизни, бросающей вызов вакууму.

Мира стояла в заднем ряду, зажатая между двумя дюжими техниками из ремонтной бригады. На нее косились. Она физически ощущала чужие взгляды на коже — любопытные, враждебные, скептические. «Та самая?», «Портовая крыса в рубке?», «Она же в обморок грохнется при первой перегрузке». Эхо этих мыслей, усиленное ее даром, металось под сводами ангара, сливаясь с траурной тишиной в невыносимую какофонию.

Эстера Кин вышла в центр круга. В парадном кителе, с серебряным компасом на груди, она казалась верховной жрицей древнего культа, забытого всеми, кроме трех сотен душ на борту. Ее голос, обычно мягкий и обволакивающий, сейчас звенел металлом, отражаясь от переборок:

— Мы отдаем Межпространству тело навигатора Аарона Штерна. Девяносто лет он водил корабли через тьму. Он был нашим Словом, что звучало в тишине, когда молчали все приборы.

Она сделала паузу. Тишина сгустилась, стала осязаемой, как гель. Мира почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Именно эту тишину она ненавидела — полную, абсолютную, предвестницу того воя, что ждал за бортом.

— Аарон ушел, но его Слово осталось с нами. Он назвал преемника, — Эстера повернулась, и ее взгляд, острый, как луч целеуказателя, нашел Миру в толпе. — Мира Кейн. Подойди.

Ноги Миры словно приросли к палубе. Лео, стоящий в первом ряду, в идеально сидящем парадном кителе, обернулся. Его лицо было маской, но она знала, слышала его ожидание. Он ждал, что она опозорится. Сбежит. Заплачет. И эта мысль, эта чужая уверенность в ее слабости, придала ей сил. Она не доставит ему такого удовольствия.

Она шагнула вперед. Триста пар глаз впились в ее тощую фигуру. Она прошла сквозь строй техников и пилотов, стараясь не шататься. Эстера взяла ее за руку, и прикосновение было теплым, почти обжигающим. Оно заземляло.

— Повторяй за мной. Громко.

— Я, Мира Кейн... — начала Эстера.

— Я, Мира Кейн... — голос Миры дрогнул, но не сорвался.

— Принимаю бремя Навигатора «Альмагеста»...

— Принимаю...

— Клянусь слышать песнь пространства...

Мира набрала воздуха в легкие, но слова застряли в горле. Не страшиться. Она не могла. Это была бы ложь, которая разорвала бы ее изнутри. Эстера, заметив ее колебание, мягко сжала ее пальцы и закончила фразу сама, громко и отчетливо, покрывая ее неспособность своим авторитетом:

— ...и не страшиться ее, ибо Слово — это двигатель, а страх — это якорь.

Ритуал был завершен. Мира стала навигатором. Технически. Плита с телом Аарона ушла в шлюз, чтобы отправиться в вечный дрейф. Мира смотрела на закрывающиеся створки и думала о том, что человек, указавший на нее, уплывает в ту самую бездну, которую он завещал ей покорить. Благословить его или проклясть? Она еще не решила.

— Пафос закончился, — раздался над ухом голос Лео. Он говорил тихо, только для нее. — Через двадцать минут. Тренировочный отсек семь. Опоздаешь — будешь драить гальюны до конца вахты.

Тренировочный отсек номер семь был маленькой, душной комнатой, куда, казалось, годами не заходил ни один уборщик. Пахло потом, старым железом и озоном от искрящих контактов. Архаичные тренажеры, списанные с флота лет пятьдесят назад, стояли вдоль стен, как металлические скелеты.

Лео уже ждал ее, переодевшись в летный комбинезон. Без кителя он казался еще более жилистым, еще более опасным — гончая, которую слишком долго держали на привязи.

— Садись, — он указал на кресло, опутанное проводами. — Симулятор нейроинтерфейса «Нейрон-4». Говорят, на нем тренировался еще сам Аарон. Если выдержит твои мозги — уже хорошо.

Мира села. Кресло было холодным и неудобным, подголовник давил на затылок.

— Задача простая. Подключись и считай навигационный вектор: прямой отрезок от Адлера до точки Лагранжа. Я загрузил его в машину. Никаких гравитационных ям, никаких аномалий. Детский сад.

— Я не умею, — прошептала Мира.

— Научишься. Или... — он сделал паузу. — Впрочем, третьего не дано. Подключайся.

Она закрыла глаза. Сенсоры на висках запульсировали теплом.

И мир взорвался.

Это была не музыка сфер. Это был вой тысячи ревущих глоток. Каждый гравитационный колодец в системе — а их были десятки — гудел на своей частоте. Каждое эхо пролетевшего корабля, каждый реликтовый всплеск от Большого Взрыва — все это ворвалось в ее незащищенный разум, как раскаленная лава. Она не слышала — она тонула. Перед глазами проносились образы: изогнутые сетки пространства, воронки, спирали, рваные края подпространственных разрывов. Это было красиво. Смертельно красиво.