Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца (страница 2)

– Никак нет. Ждали вас.

– И правильно. Зови понятых. И пошли-ка ты, братец, своего расторопного парня… – Вахрамеев запнулся, вспомнив, что расторопных парней в участке днем с огнем не сыщешь. – В общем, пошли кого-нибудь на Лиговку, в дом Кудрявцева. Там квартирует титулярный советник Загорский из сыскной полиции. Скажи, что Вахрамеев просит пожаловать. Очень просит.

Тот же день, полдень.

Васильевский остров, дом купца Толмачева.

Алексей Петрович Загорский стоял посреди кабинета, заложив руки за спину, и смотрел на то, что осталось от купеческой жизни. Тридцать три года, худощав, с бледным лицом человека, который большую часть времени проводит в четырех стенах – либо за бумагами, либо над книгами. Одет скромно, но с иголочки: темный сюртук, белоснежная сорочка, галстук завязан аккуратным бантом. Только глаза выдают в нем не кабинетного чиновника, а охотника – серые, цепкие, внимательные. Такие глаза не упускают мелочей.

– Здравствуйте, Павел Григорьевич, – кивнул он Вахрамееву, который маячил в дверях, не решаясь войти в комнату, пропахшую гарью и смертью. – Давно не виделись. Жаль, что повод такой.

– Здравствуй, Алексей Петрович, – обрадовался пристав, словно родному. – Уж выручай, братец. Дело дрянь. Сам видишь – пожар, труп. А мне начальство… – Он закатил глаза к потолку, изображая небесную кару.

Загорский не ответил. Он медленно обошел комнату. Заглянул в камин – там, поверх углей, лежал слой плотного серого пепла, перемешанного с остатками кожаного переплета. Нагнулся, понюхал. Горела не только бумага – горела ткань. Сукно. Папка, стало быть.

– Собаку видели? – спросил он, не оборачиваясь.

– Видели, – подал голос околоточный. – Во дворе лежит. Здоровенный кобель, а даже тявкнуть не успел.

– Успел. Дворник сказал, что около десяти вечера слышал лай, а потом визг. Значит, убийца вошел в калитку, пес его учуял, бросился, и получил ножом. Быстро, точно. Рука набитая.

Загорский подошел к телу. Толмачев лежал на спине, раскинув руки. Глаза закрыты, лицо спокойное – смерть, видимо, пришла мгновенно. Пулевое ранение в грудь. Входное отверстие маленькое, аккуратное. Пистолет малого калибра. Не разбойничий инструмент.

– Стреляли с трех шагов, – пробормотал Загорский, присаживаясь на корточки. – В упор почти. Убийца не боялся, что купец закричит. Знал, что никто не услышит. Знал расположение комнат. Знал, где спят слуги.

Он поднялся, отряхнул колени.

– Кто знал о чертежах?

Вахрамеев развел руками.

– Да кто ж теперь скажет. Купец был скрытный. Торговля у него шла, но не сказать, чтобы блестяще. А тут – раз, и чертежи. Говорят, англичанину какому-то показывал намедни. С Балтийского завода.

– Англичанину, – повторил Загорский. – А немецкий чертеж. Любопытно.

Он взял из рук пристава уцелевший клочок. Всмотрелся в линии. Шестеренки, поршни, какие-то клапаны. Не его мир. Он юрист, а не механик. Но одно понял сразу: за этим стоит большая игра. Паровые машины, заводы, подряды, казенные заказы. Там такие деньги, что за них убивают не задумываясь.

– Что в карманах у покойного?

Околоточный оживился:

– Мы уж посмотрели, ваше благородие. Часы серебряные, бумажник с деньгами – тридцать пять рублей ассигнациями, платок, ключи. Кошелек с мелочью. Всё цело.

– Значит, не грабеж, – кивнул Загорский. – Пришли именно за чертежами. Убили, забрали, подожгли стол для отвода глаз. Но один лист упал под стол, и убийца его не заметил. В темноте, видно, не разглядел. Или торопился.

Он подошел к окну. Двор-колодец, высокие стены, арка, ведущая на линию. Дождь. Грязь. Ни одного свидетеля.

– Павел Григорьевич, – обернулся он к приставу. – Мне нужно всё, что есть на этого Штукенберга. Кто такой, где живет, с кем знается. И на англичанина с Балтийского завода – тоже. И список гостей, которые бывали у Толмачева в последнюю неделю. Слуг допросить – строго, с пристрастием. Кто приходил, о чем говорили. Дворника – особенно.

Вахрамеев закивал, записывая что-то в потрепанную записную книжку.

– А сам ты, Алексей Петрович? Куда теперь?

Загорский посмотрел на мокрое небо за окном, на серые стены, на лужу крови, впитывающуюся в паркет.

– А сам я, Павел Григорьевич, поеду к вдове того самого переписчика, у которого Толмачев купил эти чертежи. Потому что если они краденые, то продавец – первая ниточка. А если продавец уже тоже мертв… – Он не договорил, но Вахрамеев понял.

– Дай Бог, чтобы жив, – перекрестился пристав.

– Дай Бог, – эхом отозвался Загорский, запахивая шинель.

Он вышел под дождь. Город встретил его сырым ветром, цоканьем копыт по булыжной мостовой и криком разносчика где-то вдали: «Пироги горячие! Пироги!» Жизнь продолжалась. И кому-то эта жизнь только что стала стоить очень дорого.

Вот вариант продолжения – сцена в ресторане, где Загорский не только обедает, но и получает неожиданную информацию, которая заставляет его взглянуть на дело иначе. Здесь важна атмосфера, детали эпохи и тот самый "случайный" разговор, который в детективах часто оказывается ключевым.

Глава 2. В которой титулярный советник обедает, подслушивает и делает неожиданные выводы.

27 октября 1860 года, день.

Санкт-Петербург, угол Садовой и Невского, ресторация «Золотой якорь».

Дождь к полудню не унялся, но сделался мельче, злее – изморось лезла за воротник, заставляла прохожих вжимать головы в плечи и ускорять шаг. Загорский поймал извозчика у Николаевского моста, назвал адрес на Песках, где жила вдова переписчика, и только тут понял, что с утра во рту не было маковой росинки.

– Стой, любезный, – крикнул он вознице. – Заверни-ка на Садовую, к «Золотому якорю». Перехвачу чего-нибудь, а ты подожди. На чай получишь.

Извозчик, мужик лет сорока в прожженном тулупе, крякнул довольно – в такую погоду постоишь, так хоть согреешься потом на лишний пятак.

«Золотой якорь» был заведением средней руки – не тот трактир, где мастеровые пьют чай из блюдец, и не тот ресторан, где купцы заказывают стерлядь по-русски с хреном. Сюда заходили чиновники средней руки, приказчики из богатых лавок, биржевые маклеры и прочий люд, которому требовалось плотно пообедать, но без излишней роскоши и без лишних глаз.

Загорский толкнул тяжелую дубовую дверь, и его окутало теплом, смешанным с запахами щей, жареного лука, мокрых шинелей и табачного дыма. Половой в белой рубахе навыпуск, с нагловатой физиономией, тут же подскочил:

– Пожалуйте, ваше благородие! У окошка местечко есть, а то вон в уголке, потише…

– У окна, – кивнул Загорский. – И давай чего попроще, но поживее. Щи есть?

– Щи вчерашние, наваристые! – с готовностью отрапортовал половой. – Говядина, каша гречневая, расстегаи с сигом – прямо с пылу с жару.

– Давай щи, расстегай и чаю. Покрепче.

Он сел, снял фуражку, положил на подоконник промокшие перчатки. За стеклом текли струи дождя, размывая очертания Невского, превращая прохожих в серые тени. Загорский машинально провел рукой по внутреннему карману сюртука – клочок чертежа лежал там, завернутый в чистый лист бумаги. Докука, а не улика. Ничего не доказывает, но тянет за собой целый клубок.

Народу в зале было немного. В углу двое приказчиков, судя по говору – из мучных рядов, степенно хлебали щи, изредка перекидываясь словами о ценах на овес. У стойки тоскливо пил чай старичок в потертом сюртуке с засаленными локтями – похоже, отставной чиновник, коротающий время в тепле, потому что дома топить нечем.

Но главный шум доносился из-за соседнего столика, отгороженного фикусом в кадке. Там сидели двое – один, с окладистой рыжей бородой, в купеческом полукафтанье, другой, похудее, в немецком сюртуке, с бакенбардами и очками на носу. Они не то, чтобы кричали, но говорили с жаром, и сквозь шелест дождя и звон посуды до Загорского долетали обрывки фраз.

– …я тебе говорю, Карл Иваныч, это неспроста! – гудел купец, стуча пальцем по столу. – Ты посмотри, что на бирже творится! Акции «Общества» вчера на три рубля упали, а сегодня утром – хвать, и обратно поднялись. Кто-то играет крупно. Очень крупно.

Немец, Карл Иваныч, поправил очки и ответил с акцентом:

– Играть – это одно, Пафнутий Семенович. А слухи – другое. Вы слышали, что говорят про Штукенберга?

Загорский замер, не донеся ложку до рта.

– А что про него говорить? – купец понизил голос, но Загорский, обладавший отличным слухом, разбирал каждое слово. – Инженер как инженер. Мосты строил, теперь с пароходами возится. Говорят, машину какую-то придумал – угля жрет вполовину меньше. Немцы, они на это горазды.

– Машину он придумал, – согласился Карл Иваныч. – Да только чертежи у него… того. Пропали.

– Как пропали? – Купец аж поперхнулся расстегаем. – Украли, что ли?

– В том-то и дело, что не украли. Вернее, украли, да не у него. Или у него, да не совсем. – Немец загадочно покачал головой. – Я слышал от верных людей, что Штукенберг продал чертежи в одно место, а потом заявил, что их украли. Страховка, понимаете? Деньги и с тех, и с других.

– Ну, жулик, – восхищенно протянул купец. – А кому продал-то?

– А вот это тайна. Говорят, англичанам. А говорят, нашим, только под англичан. Балтийский завод, может быть. Или Нижегородское общество. Там теперь такие деньги ходят, Пафнутий Семенович, что нам с вами и не снились. А за большими деньгами, сами знаете…