Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца (страница 4)

Загорский слушал, не перебивая. В голове складывалась картинка: немец заказывает копию чертежей, забирает и оригинал, и копию. Потом переписчик умирает. Потом чертежи – уже копия? оригинал? – всплывают у вдовы, и она продает их Толмачеву. А Толмачева убивают, и чертежи исчезают. Но остается один лист.

– Марья Степановна, а откуда у вас чертежи, которые вы продали Толмачеву? Вы же сказали, немец забрал всё.

Сухотина отвела глаза.

– Я соврала вам, ваше благородие. Простите, Христа ради. Но боялась. Немец тот… он страшный. А вы полиция… Думала, скажу – хуже будет.

– Говорите, как есть, – мягко сказал Загорский. – Я не для того, чтобы вас наказать. Я убийцу ищу.

Она вздохнула глубоко, решилась:

– Муж мой был не дурак. Он понимал, что за чертежи такие деньги платят – значит, дело темное. И когда немец приказал сделать копию, Николай сделал две. Одну – для немца, другую – про запас, у себя оставил. Спрятал под половицу, в чуланчике. Думал, может, пригодится. Не для продажи, а так… на всякий случай. А как помирать начал, позвал меня, велел достать и сжечь. А я… – Она опять заплакала. – Я не сожгла. Думала, детям останется. А потом купец этот нашелся, через знакомых. Сто рублей дал. Я и отдала. И вот теперь…

– Теперь купец убит, – закончил за нее Загорский. – А чертежи пропали. Но один лист остался на месте преступления. Вот этот.

Он достал из кармана обгоревший клочок и протянул женщине. Та взяла дрожащими руками, всмотрелась.

– Да, это оно. Почерк Николая. Я узнаю. Он всегда «р» с хвостиком писал, вот здесь, видите? – Она ткнула пальцем в немецкую подпись под чертежом.

Загорский забрал улику, спрятал обратно.

– Марья Степановна, у вашего мужа не осталось каких-нибудь бумаг, записей? Может быть, имя немца где-то упоминалось? Адрес? Приметы?

Она задумалась, наморщила лоб, потом встрепенулась:

– Постойте! Был у Николая блокнотик. Маленький, сафьяновый. Он туда всё записывал – кто сколько должен, какие заказы, адреса. Я после его смерти нашла, хотела выбросить, да рука не поднялась. В комоде лежит, в белье.

Она встала, подошла к комоду, долго рылась, перебирая ветхие тряпки. Наконец достала маленькую книжечку в потертом кожаном переплете, протянула Загорскому.

– Вот. Только там всё по-немецки. Я не понимаю.

Загорский раскрыл блокнот. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком – действительно, по-немецки. Но немецким Загорский владел свободно – мать его была из остзейских немцев, и в доме говорили на двух языках. Он пробежал глазами записи – имена, даты, цифры. И вдруг остановился.

На одной из страниц, ближе к концу, стояла запись, сделанная карандашом, торопливо, словно впопыхах:

*«Herr Schmidt. Treffen um 9. Moika 43. Vorsicht – gefährlich».*

«Господин Шмидт. Встреча в 9. Мойка 43. Опасно».

– Мойка 43, – вслух повторил Загорский. – Это же рядом с Исаакием. Дорогой район.

– Что там? – робко спросила Сухотина.

– Адрес, Марья Степановна. Возможно, адрес того самого немца. Или того, с кем он встречался.

Он захлопнул блокнот, сунул в карман.

– Я должен забрать это с собой. Вам оставить расписку?

Она махнула рукой:

– Забирайте. Мне эти бумажки только память о муже, да и ту больную. Лучше скажите, ваше благородие, мне бояться? Тот немец… он узнает, что я с вами говорила?

Загорский посмотрел на нее, на спящих детей, на убогую комнату. И почувствовал, как внутри поднимается холодная злость. На того, кто убивает таких, как Толмачев. На тех, кто делает нищих вроде Сухотиной своими пешками. На систему, в которой правый всегда проигрывает.

– Знаете, что, Марья Степановна, – сказал он, вставая. – Вам здесь оставаться нельзя. Если тот человек узнает, что вы говорили с полицией… Сами понимаете. Есть у вас родственники в городе?

– Сестра замужем в Коломне, – растерянно ответила вдова. – Но она сама еле концы с концами сводит, трое детей…

– Неважно. Собирайте детей и поезжайте к ней. Прямо сегодня. Я дам денег на извозчика и на первое время. А когда всё кончится, я вас разыщу.

Она смотрела на него с недоверием и надеждой.

– Зачем вам это? Я вам чужая.

– Затем, – жестко ответил Загорский, доставая бумажник, – что вы единственная свидетельница, и, если вас убьют, я не прощу себе этого никогда. Держите. Здесь двадцать пять рублей. Хватит на месяц, если экономно.

Он положил деньги на стол. Сухотина смотрела на них, не веря глазам.

– Господь вас сохрани, – прошептала она. – Как же вас благодарить?

– Лучше благодарите, если останетесь живы. Собирайтесь. Я пришлю за вами извозчика через час. А пока – никому ни слова. Если кто постучит – не открывайте.

Он надел фуражку, шагнул к двери. У порога обернулся:

– Имя вашего мужа, Марья Степановна, я обещаю: оно не будет забыто. Я найду того, кто его убил.

Тот же день, вечер.

Санкт-Петербург, набережная Мойки, дом 43.

Пролетка остановилась напротив трехэтажного особняка в стиле позднего классицизма – с колоннами, лепниной, львиными масками на фронтоне. Здесь жили люди с деньгами. С большими деньгами. Окна первого этажа светились огнями, у подъезда стояла дорогая карета, кучер в ливрее дремал на козлах.

Загорский расплатился с извозчиком, отпустил его – здесь требовалась осторожность, лишние глаза ни к чему. Он прошелся по набережной, делая вид, что любуется видом на Исаакий, который темнел громадой в серых сумерках. Дождь наконец утих, но ветер с Невы дул пронзительный, сырой.

Дом 43. Что здесь? Чья резиденция?

Он подошел поближе, вгляделся в табличку у подъезда. Медная доска гласила: «Дом действительного статского советника П.А. Валуева». Валуев? Тот самый, что недавно назначен управляющим делами Комитета министров? Влиятельный человек. Очень влиятельный.

Загорский присвистнул сквозь зубы. Немец Шмидт встречается с Валуевым? Или Шмидт – сам Валуев под псевдонимом? Или это просто совпадение?

Он стоял на набережной, смотрел на светящиеся окна, и чувствовал, как дело, казавшееся простым убийством купца, обрастает новыми слоями, как луковица. Немцы, англичане, чертежи, министры… Где тут правда?

И тут за его спиной раздался голос – спокойный, насмешливый, с хорошо знакомыми интонациями:

– Ба, ба, ба! Алексей Петрович! Какими судьбами? Вы ли это? Или у меня уже галлюцинации от петербургской сырости?

Загорский резко обернулся. Перед ним стоял человек лет сорока, в дорогой шубе с бобровым воротником, в цилиндре, с тростью с золотым набалдашником. Лицо холеное, с легкой проседью в бакенбардах, глаза умные, чуть прищуренные, с хитринкой.

– Князь! – выдохнул Загорский, не веря своим глазам. – Князь Оболенский? Вы?!

– Он самый, душа моя, он самый. – Князь широко улыбнулся, протягивая руку в лайковой перчатке. – Сколько лет, сколько зим! С самого Крыма не виделись, кажется? Вы тогда поручиком были, а я… Ну, да что вспоминать. Что вы тут делаете в такую погоду? Мерзнете? Любуетесь архитектурой? Или, не приведи господь, по делам службы?

Загорский пожал протянутую руку, лихорадочно соображая. Князь Оболенский – его старый знакомый еще по Севастополю, где Загорский служил в контрразведке, а князь состоял при штабе по особым поручениям. Человек умнейший, хитрейший, с связями во всех слоях общества – от великих князей до извозчиков. После войны они потерялись из виду. И вот – встреча. На Мойке, у дома Валуева.

– Дела, князь, – осторожно ответил Загорский. – Служба. А вы? Неужели здесь живете?

– Я? Бог миловал. – Князь засмеялся. – Моя берлога на Английской набережной. А сюда я к старому приятелю заглянул, Петру Александровичу. По одному щекотливому дельцу. – Он вдруг прищурился еще сильнее. – А вы, стало быть, тоже к нему? Или мимо шли?

Загорский понял, что промедление смерти подобно. Князь Оболенский был тем человеком, который всегда знает больше, чем говорит. И если он здесь, значит, знает что-то о чертежах. Или о Шмидте. Или об убийстве.

– Я, князь, по делу об убийстве купца Толмачева, – решился он сказать правду. – Ищу одного человека. Немца. Который, возможно, бывает в этом доме.

Оболенский поднял бровь.

– Немца? В доме Валуева? Голубчик, там каждый день толпа народу – немцы, французы, англичане… Вы поточнее? Имя, приметы?

– Шмидт. Или псевдоним. Высокий, худой, в очках. Глаза… нехорошие.

Князь задумался на секунду, потом щелкнул пальцами:

– Ах, вот вы о ком! Тот, что с Балтийским заводом якшается? Ну да, видел я его. Два раза. Проныра еще тот. Только, голубчик, – он понизил голос, приблизившись к Загорскому, – вы с ним поосторожнее. Он не простой немец. Он из тех, кто никому не служит, кроме себя. И, говорят, на очень высоких людей работает. Очень высоких.

– На кого, князь?

Оболенский оглянулся по сторонам, словно проверяя, нет ли лишних ушей. Потом шепнул:

– На тех, кто выше министров. Вы меня поняли? Выше. А теперь прощайте, Алексей Петрович. Рад был встрече. Заходите как-нибудь на чашку чая – потолкуем о старом. А сегодня я вас не видел. И вы меня не видели. Договорились?