Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца (страница 3)

Немец выразительно провел пальцем по горлу.

Загорский медленно жевал расстегай, переваривая услышанное. Сиг был вкусный, с укропом, но сейчас он не чувствовал вкуса. Мысли крутились вокруг одного: Штукенберг заявил о краже. Толмачев купил чертежи у вдовы переписчика. Если Штукенберг продал их кому-то, а потом заявил о краже – то чертежи, которые купил Толмачев, могли быть копией. Или подделкой. Или теми самыми, которые «украли», чтобы получить страховку.

Но тогда кто убил купца? Тот, кто хотел вернуть чертежи? Или тот, кто хотел их уничтожить?

– А Штукенберг где сейчас? – спросил купец, доедая кашу.

– В городе, говорят. На Лиговке квартирует, у Измайловского моста. Но к нему не подступишься – охрана, прислуга. Боится, видно. Или прячется.

– Есть чего бояться, – хмыкнул купец. – С такими делами далеко не уедешь.

Они расплатились и ушли, оставив после себя запах табака и недопитый чай. Загорский проводил их взглядом, допил свой стакан и подозвал полового.

– Слушай, любезный, – негромко спросил он, протягивая двугривенный. – Кто такие? Часто здесь бывают?

Половой ловко сгреб монету, оглянулся на дверь, зашептал доверительно:

– А, эти-то? Купец – Пафнутий Семенов, мучник, с Садовой. А немец – Карл Иваныч Мекке, приказчик из аптекарского магазина, только он теперь не приказчик, а так… вроде маклера мелкого. По биржевым делам шныряет. С кем только не знается, вашбродь. Темный человечек.

– Темный, говоришь? – Загорский усмехнулся. – Ну, спасибо на добром слове.

Он встал, натянул перчатки, нахлобучил фуражку. Выходя, столкнулся в дверях с новым посетителем – господином в дорогом пальто с бобровым воротником, при трости с серебряным набалдашником. Господин мельком глянул на Загорского, скользнул взглядом по его скромному сюртуку и отвернулся с таким видом, будто перед ним пустое место.

Загорский шагнул под дождь, сел в пролетку.

– На Пески, любезный. К Церкви Рождества. Там покажу.

– Эх, барин, далече, – вздохнул извозчик, но лошадь тронул.

Пока ехали, Загорский снова и снова прокручивал в голове услышанное. Штукенберг. Страховка. Англичане. Балтийский завод. Темный человечек Мекке, который знает слишком много. И вдова переписчика, которая сейчас, возможно, даже не подозревает, в какую историю впуталась.

– А может, и подозревает, – пробормотал он себе под нос. – Может, именно поэтому она еще жива.

Дождь хлестал по лицу, но Загорский этого почти не замечал. В голове выстраивалась новая картина, и в ней убитый купец Толмачев был не главным действующим лицом, а всего лишь пешкой. Игра шла крупная. И тот, кто убил, – не остановится.

Извозчик выехал на Садовую, обогнул Гостиный двор и покатил к Пескам. Впереди была встреча с вдовой. И, возможно, с новыми вопросами, на которые нет ответов.

Вот вариант продолжения – визит Загорского к вдове переписчика, где он получает новые улики и сталкивается с неожиданным открытием, которое запускает цепь дальнейших событий.

Глава 3. В которой титулярный советник посещает вдову, находит странный предмет и встречает старого знакомого.

27 октября 1860 года, день.

Санкт-Петербург, Пески, Рождественская улица.

Пески встретили Загорского особой, печальной сыростью. Здесь, вдали от парадных набережных и шумных проспектов, город словно обнажал свою изнанку – деревянные дома в два этажа, покосившиеся заборы, лужи, в которых отражалось серое небо, и редкие прохожие, кутающиеся в обноски. Пролетка остановилась у дома под номером 14 – двухэтажного, каменного внизу, деревянного вверху, с вывеской «Мелочная лавка» на первом этаже и облупившейся штукатуркой на втором.

– Жди здесь, – бросил Загорский извозчику, соскакивая в грязь.

Парадный ход отсутствовал как понятие – вместо него имелась темная арка, ведущая во двор, и крутая лестница на второй этаж, пахнущая кошками, кислой капустой и сыростью. Загорский поднялся, стараясь не касаться перил – липких, некрашеных, – и остановился перед дверью, обитой рваной клеенкой.

На двери висела медная табличка, когда-то начищенная, а теперь позеленевшая от времени: «Чиновник 14-го класса Н.И. Сухотин».

Переписчик. Мелкая сошка в огромной бюрократической машине империи. Такие сидят в конторах с утра до ночи, перебеливают бумаги, копируют чертежи, получают гроши и умирают от чахотки в сорок лет, оставляя жен и детей без копейки. Нищий люд. Безгласный. Идеальный инструмент для того, кто хочет украсть чертежи, не запачкав рук.

Загорский постучал. Тишина. Он постучал еще раз, громче. За дверью послышалось шарканье, кашель, женский голос спросил сипло:

– Кого там еще несет?

– Откройте, ради бога. Я по делу покойного Николая Ивановича. Не бойтесь, я из полиции.

За дверью повисла пауза. Потом лязгнул засов, звякнула цепочка, и дверь приотворилась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть вошедшего. В щели блеснул глаз – молодой, испуганный, но с каким-то странным, лихорадочным блеском.

– Покажите бумаги, – потребовал голос.

Загорский полез во внутренний карман, достал свое удостоверение – зеленую книжечку с двуглавым орлом – и прижал к щели. Рука, худая, с красными от холода пальцами, схватила книжечку, втянула внутрь, дверь захлопнулась. Загорский вздохнул, приготовившись ждать. Но ждать пришлось недолго – через минуту дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина.

Она была молода – лет двадцати пяти, не больше, – но выглядела на все тридцать пять. Бледная, худая, в ситцевом платье, заштопанном в дюжине мест, с платком на плечах. Темные волосы выбивались из-под платка нечесаными прядями. Но лицо… лицо было не просто красивым – оно было породистым, тонким, с большими серыми глазами, которые сейчас смотрели на Загорского с таким отчаянием, что у него кольнуло под ложечкой.

– Проходите, – тихо сказала она. – Только тихо. Дети спят.

Загорский шагнул через порог и оказался в комнате, которая совмещала все функции сразу: кухня, столовая, спальня, детская. В углу – железная кровать, на которой под лоскутным одеялом сопели двое маленьких. У окна – стол, заваленный бумагами и посудой. Печка-буржуйка, чуть теплая, потому что дрова, видимо, кончились. Запах нищеты – затхлый, горький, безнадежный.

– Садитесь, – женщина указала на табурет. – Чем обязана? Николай Иванович уже три месяца как в могиле. Что полиции от него нужно?

Загорский присел, снял фуражку, положил на колени.

– Меня зовут Алексей Петрович Загорский. Я из сыскной полиции. Расследую убийство. Убит купец Толмачев. Вы, вероятно, знаете, о ком речь?

Женщина вздрогнула, побледнела еще больше, если это вообще было возможно. Руки ее, до того теребившие край платка, замерли.

– Толмачев? – переспросила она шепотом. – Тот самый, что покупал у Николая бумаги?

– Тот самый. Вы в курсе?

Она опустилась на другой табурет, напротив Загорского, и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись – она плакала беззвучно, чтобы не разбудить детей.

– Господи, – выдохнула она сквозь пальцы. – Я знала. Я чувствовала. Николенька мне перед смертью говорил: «Маша, не бери греха на душу. Сожги эти бумаги». А я думала, дети хоть месяц сыты будут. Купец дал сто рублей. Сто рублей, вы понимаете? За какие-то бумажки, которые муж переписывал ночами! Я думала, это счастье. А это…

Она разрыдалась в голос. Загорский сидел, не зная, что делать. Утешать? Не по чину. Молчать? Жестоко. Он достал платок – чистый, накрахмаленный – и молча протянул женщине. Она взяла, вытерла слезы, высморкалась, попыталась взять себя в руки.

– Простите, ваше благородие. Раскисла. Вы спросить пришли? Спрашивайте.

– Для начала представьтесь. Как вас зовут?

– Марья Степановна Сухотина. Вдова коллежского регистратора Сухотина.

– Марья Степановна, расскажите мне всё с самого начала. Как ваш муж получил эти чертежи? Кто ему их дал? И почему он решил их переписывать?

Сухотина шмыгнула носом, поправила платок.

– Муж мой служил в технической конторе при Министерстве путей сообщения. Писцом. Переписывал бумаги для инженеров. Место тихое, не пыльное, но скудное – двадцать рублей в месяц жалованья. А семья, сами видите, растет. Он и подрабатывал по ночам – купцам, заводчикам разным, копии с чертежей снимал. Это не запрещено, коли заказчик свой. – Она помолчала. – Месяца два назад пришел к нему человек. Немец. Предложил работу – скопировать чертежи паровой машины. Муж сначала отказывался – говорит, чертежи сложные, не его ума дело. А немец деньги предложил хорошие. Пятьдесят рублей сразу, еще пятьдесят – когда закончит. Мы тогда с голоду пухли, дети болели… Николай согласился.

– Как звали немца? – быстро спросил Загорский.

– Не знаю. Он имени не называл. Высокий такой, худой, в очках. Говорит по-русски чисто, но с выговором. Одевался хорошо – пальто дорогое, трость с серебром. Николай его боялся, честно скажу. Говорил: «Маша, нелюдь это. Глаза у него пустые, как у рыбы».

Загорский нахмурился. Описание совпадало с тем, что он слышал в ресторане о Мекке. Но и не только – слишком общее.

– Чертежи муж делал долго, недели три. Немец приходил каждый вечер, проверял, указывал. А потом, когда всё закончили, немец забрал и копию, и оригинал. И заплатил обещанные пятьдесят. А через неделю муж заболел. Врач сказал – горячка. А я думаю… – Она запнулась. – Я думаю, отрава. Потому что здоровый был мужик, никогда не жаловался, а тут в одночасье слег и через четыре дня – Богу душу отдал.