Владимир Кожедеев – Загадка Зимнего дворца (страница 1)
Владимир Кожедеев
Загадка Зимнего дворца
Пролог. В котором сгорают чертежи, а дождь смывает следы.
26 октября 1860 года, Санкт-Петербург.
Васильевский остров, линия 5-я.
Октябрь в тот год выдался гнилой. Дождь хлестал по гранитным набережным третью седмицу, не переставая, и казалось, сама Нева, вздувшаяся и свинцовая, пытается вытолкнуть город обратно в болото, из которого его подняли. Вода просачивалась сквозь щели булыжных мостовых, заливалась в подворотни, капала с водосточных труб, создавая тот особый, петербургский, непрекращающийся шум – не стук, а всхлип.
В такую погоду даже лихачи прятались под кожаные фартуки пролеток, а городовые жались к стенам, пряча красные от холода носы в воротники шинелей. Честные люди сидели по домам, слушая завывания ветра в печных трубах, и только крайняя нужда могла выгнать человека на улицу.
Или крайнее отчаяние.
Или крайняя подлость.
В доме купца 2-й гильдии Толмачева, что стоял в глубине двора-колодца на 5-й линии, было тихо. Тишина эта стояла в кабинете хозяина уже третий час. Толмачев, дородный мужчина с бакенбардами, которые носил еще при покойном императоре Николае, сидел в кожаном кресле не двигаясь. Он не слышал, как ветер бьет ставнями, как кухарка внизу гремит посудой. Он слышал только стук собственного сердца – тяжелый, неровный, как молот по наковальне.
Перед ним на массивном столе, залитом чернилами и воском от свечей, лежала синяя папка. Обычная папка из плотной бумаги, перевязанная бечевкой. Но Толмачев смотрел на неё так, словно там была не бумага, а туго свернувшаяся гадюка.
Там были чертежи. Проект паровой машины для «Общества Нижегородской водной системы». Той самой, что должна была перевернуть всё речное дело. Машина конструкции инженера Штукенберга, обещавшая небывалую экономию угля. Толмачев выкупил эти чертежи у вдовы мелкого чиновника, который служил переписчиком в технической конторе. За сущие копейки. А теперь понимал, что они стоят ему жизни.
– Черт бы побрал эту механику, – прошептал он, проводя ладонью по вспотевшему лицу.
Проблема была не в чертежах. Проблема была в том, что вчера, когда он показывал их возможному компаньону, англичанину из Балтийского завода, тот, мешая русские и английские слова, вдруг спросил: «А мистер Толмачев, откуда у вас это? Говорят, у немца Штукенберга украли оригиналы?»
Украли. Это слово било набатом в голове купца. Он не воровал. Он купил. Но кто поверит? Полиция? Суд? Акционеры «Общества»? Они сгноят его в тюрьме, отберут лавки, дом. Или того хуже – наймут молодцов, которые тихо выведут его в один из таких вот дождливых вечеров во двор и приставят нож к печени, чтобы просто забрать папку и забыть о свидетеле.
Надо было избавляться от чертежей. Сжечь. Немедленно. Но рука не поднималась. В них был шанс. Шанс войти в элиту, в настоящее купечество, строить заводы, а не торговать скобяным товаром. Жадность и страх боролись в его груди, раздирая душу на части.
Он решился. Резко встал, задел ногой медную плевательницу, подошел к камину, где тлели, потрескивая, сырые березовые дрова. Разворошил угли кочергой. Жар полыхнул в лицо, осветив на миг его искаженное лицо.
– Господи, прости, – перекрестился он и разорвал бечевку.
В этот момент в прихожей резко, надрывно залаяла собака. Цепной кобель, дворняга Полкан, которого Толмачев держал для охраны амбаров. Лай тут же перешел в визг, а затем резко оборвался. Наступила тишина, более зловещая, чем прежняя.
Кровь отхлынула от лица купца. Кочерга со звоном выпала из рук на каминную решетку. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на дверь кабинета. Замок щелкнул не сразу. Сначала послышался скрежет – тонкий, металлический. Потом щелчок.
Дверь медленно отворилась.
На пороге стоял человек. С его длинного, не по моде, пальто стекала вода, образуя на паркете темную лужицу. Лицо его скрывала тень от широкополой шляпы, но Толмачев успел заметить бледные, почти женские руки, которые он не прятал в карманы. В одной руке был зажат револьвер.
– Господин Толмачев, – голос у вошедшего оказался неожиданно тихим, даже вежливым, с легким, едва уловимым акцентом. – Не стоит кричать. Ваши люди спят. Я пришел за тем, что принадлежит мне по праву.
Толмачев попятился к столу, нащупывая спиной папку с чертежами.
– К-кто вы? – выдавил он из пересохшего горла.
Человек шагнул вперед, и свет от камина упал на его лицо. Это был молодой человек, с тонкими, аристократичными чертами, которые портил холодный, мертвый блеск глаз. Глаза смотрели не на Толмачева, а сквозь него, на папку.
– Я тот, у кого вы украли эту вещь. Точнее, украли у человека, которому я служу. Проект, сударь, это не просто бумага. Это судьбы. Судьбы людей, заводов, пароходств. А судьбами шутить нельзя. Особенно с теми, кто… как бы это сказать… стоит над схваткой.
– Я заплачу! – заторопился Толмачев, хватая папку и протягивая её, как щит. – Берите! Берите и уходите! Я никому не скажу!
Незнакомец усмехнулся. Усмешка вышла кривой, неживой.
– Опоздали, батюшка. Вы уже показали их англичанину. Вы уже пустили слух. Вы уже нарушили течение. А течение надо восстанавливать. Такова цена.
Он поднял револьвер. Толмачев зажмурился, прижимая папку к груди, будто она могла защитить от пули. Раздался выстрел. Сухой, резкий, похожий на треск лопнувшей струны. Купец мешком осел на пол, выронив чертежи, которые веером рассыпались по паркету, испачканному сажей и кровью.
Человек в пальто неторопливо подошел, перешагнул через тело. Он собрал листы, тщательно сложил их в стопку. Затем, словно вспомнив о чем-то важном, поднял с пола свечной огарок и бросил его в груду бумаг, оставшихся на столе – счета, письма, векселя. Огонь лениво лизнул край промокательной бумаги и весело побежал дальше, пожирая следы чужой жизни.
– Заметано, – тихо произнес незнакомец, пряча чертежи под пальто.
Через минуту его фигура растворилась в пелене дождя, выходя из подворотни на пустынную линию. Вдали, у моста, тускло горел фонарь, разбивая тьму на тысячу дождевых искр. Город спал, укутанный сыростью, не ведая, что в одном из его бесчисленных дворов только что погасла еще одна человеческая жизнь, и тлеет огонь, которому суждено разгореться в большое пламя.
А дождь всё лил. Он смывал следы, стучал по крышам и был единственным свидетелем, который никогда не говорит.
Глава 1. В которой пристав Горохового участка теряет аппетит, а титулярный советник Загорский приобретает головную боль.
27 октября 1860 года, утро.
Санкт-Петербург, Гороховая улица, часть 2-я.
Утро выдалось не лучше вчерашнего вечера – серое, мокрое, с изморосью, которая проникала, казалось, сквозь стены. Пристав Горохового участка, надворный советник Вахрамеев, сидел в своем кабинете с видом человека, которого жизнь уже не раз била по голове мокрой тряпкой, но сегодня решила добить окончательно.
Перед ним на столе лежал рапорт околоточного. Прочитав его в третий раз, Вахрамеев крякнул, полез в карман сюртука за платком, громко высморкался и уставился на визитера, застывшего у порога.
– Значит, говоришь, купец Толмачев? Тот самый, что с лавками на Садовой?
– Так точно, ваше высокоблагородие, – бодро отрапортовал молодой околоточный с рыжими усами, топорщившимися, как у кота. – Собственной персоной. Лежит в кабинете. С пулей в груди. А вокруг – головешки. Пожар, стало быть, был, да сам погас, дождем залило.
– Пожар, – задумчиво повторил Вахрамеев. – Сам погас. А купец, значит, сам застрелился и сам поджегся? Красиво. Мне таких покойников дюжину в год представляют, и все – самоубийцы с поджогом в придачу. Ты бы, мил друг, еще написал, что он в ту же минуту в гробу лежать начал.
Околоточный обиженно замолчал. Вахрамеев вздохнул. Дело было паршивое. Купец второй гильдии – это не пропойца из ночлежки. Это жалобы, это купеческое общество, это, в конце концов, газетчики, которые мигом раздуют сенсацию: «Таинственное убийство на Васильевском! Полиция бессильна!»
– Кто нашел? – спросил он, массируя переносицу.
– Дворник, ваше высокоблагородие. Утром пошел дрова носить, глядь – дверь в кабинет приотворена, а оттуда гарью тянет. Ну, заглянул… и обмер. Собака еще во дворе мертвая лежит, цепная. Горло перерезано. Аккурат так, от уха до уха.
Вахрамеев поморщился. Это уже пахло работой профессионала. Не простой грабеж.
– А чертежи? – вдруг спросил он, сам не зная почему.
– Чего-с?
– Чертежи, говорю, бумаги какие-нибудь важные? У купцов всегда векселя, закладные. Сгорели?
Околоточный замялся.
– Так точно, бумаг много сгорело. В камине – куча пепла. А на столе, где огонь гулял, все черным-черно. Но… мы, ваше высокоблагородие, пока ждали вашего распоряжения, осмотрелись. В углу, под столом, бумажка одна валялась. Не сгорела. Чудом, видать, вылетела.
Он полез за пазуху и протянул приставу мятый, опаленный по краям листок.
Вахрамеев надел очки в серебряной оправе, приблизил бумагу к близоруким глазам. Это был клочок чертежа. Тушь, линейка, циркуль. Какая-то шестеренка, поршень, обозначения на немецком языке. В углу – размытая печать и надпись, выведенная каллиграфическим почерком: «Собственность Технической конторы Штукенберга и К°».
– Штукенберг, – медленно проговорил Вахрамеев. – Немец. Инженер. Слышал я что-то… – Он поднял глаза на околоточного. – В доме обыск провели?