Владимир Кожедеев – Тень Петроградского волка (страница 4)

Старый Берг — шестидесятилетний эстонец с бачками и лицом, изъеденным оспой, — экзаменовал Арсюшку три часа.

— Скажи, мальчик, — спросил Берг, — зачем ты хочешь ловить воров, если сам был почти вором?

— Потому что я знаю, где вор споткнётся.

— Где же?

— На своей жадности. Вор всегда крадёт больше, чем ему нужно. А сыщик ищет именно то, что вору не нужно, но он его не заметил.

Берг помолчал. Потом повернулся к сыну — усатому верзиле по имени Пауль:

— Возьми его. Сначала будет мыть полы и чистить пепельницы. Но он уже мыслит, как наш человек.

Мытьё полов длилось полгода. Арсюшка драил паркет, подавал чай, бегал за папиросами, запоминал каждое слово, каждое движение сыщиков. Ночью, в каморке при конторе, он читал старые дела — о подделках, об убийствах, о кражах со взломом. Он выучил наизусть «Уложение о наказаниях» и «Устав уголовного судопроизводства».

Свой первый успех он одержал в тринадцать лет.

По Риге прошёл слух о серийном поджигателе. Горели склады, амбары, один раз — приют для престарелых. Каждый раз перед пожаром видели мальчика с корзиной — но никто не придавал значения. Берг и сын зашли в тупик.

Арсюшка предложил: «Дайте мне детское лицо и старую куртку. Я пойду просить милостыню у дверей подозреваемого».

— У кого? — удивился Берг.

— У лесопромышленника Тимме, чьи склады горели первыми. Страховку он получил, но потом пожары пошли дальше, и он сам испугался. Значит, не он поджигал. Но он знает, кто.

Арсюшка с неделю торчал у дома Тимме, изображая нищего, пока не заметил девушку лет семнадцати — горничную, которая каждый вечер выносила ему хлеб. Она была бледная, взволнованная, с красными глазами.

— Ты чего плачешь? — спросил Арсюшка.

— О... Господи, мальчик, уходи. Здесь злой человек живёт.

— Кто злой?

— Хозяин. Он... он меня по ночам... — она не договорила, закрыла лицо передником.

Арсюшка передал всё Бергу. Через три дня горничная созналась: она поджигала склады по приказу своего мучителя, который заставлял её делать это, а потом шантажировал — «если ты не подожжёшь следующий склад, я скажу полиции, что это ты начала».

Тимме арестовали. Слава о маленьком сыщике разнеслась по Риге. Берг, умирая от рака, успел сказать ему:

— Ты, Арсений, — не собака, а волк. Потому что волк умеет ждать и кусает только один раз. Запомни: в Петербурге тебя сожрут, если ты будешь слабым. Будь всегда на два шага впереди.

Девятнадцать лет. Варшава.

Сыскная полиция Царства Польского — отдельное пекло. Язык, обычаи, лабиринты старых домов, где в одной квартире живут семь человек, а в подвале прячут бомбы.

Барятинский — уже Арсений Владимирович, получивший паспорт по протекции рижского генерал-губернатора, — служит младшим околоточным, но делает работу за старших. Именно он нашёл «Ночного дровосека».

Этого маньяка боялись даже самые отпетые бандиты. Он убивал извозчиков на окраинах Варшавы — подходил сзади, ударял топором по голове, забирал выручку и исчезал. Полиция искала его три года. Барятинский нашёл за две недели.

Метод: он сам сел на козлы извозчика — переодевшись, с фальшивой бородой, с топором под сиденьем. Три ночи ждал на Васильковской улице. На четвёртую — услышал шаги. Шаги были мягкие, почти женские. Человек подошёл сзади, занёс топор.

Барятинский не стал ждать удара — он прыгнул вперёд, перекатился, схватил преступника за ноги. Они покатились по брусчатке. Дровосек оказался тощим мужичком лет сорока, который работал в городской бойне. Его звали Ян Ковальский.

— Зачем ты их убивал? — спросил Барятинский, заламывая ему руку за спину.

— Они все одинаковые, — тихо сказал Ковальский. — Едут и везут чужих. Никто и никого не знает. Я им показывал, что они не одни. Что есть я.

— Ты показывал им смерть.

— А жизнь хуже, пан сыщик. Вы ещё это узнаете.

Ковальского повесили. Барятинский получил чин и приглашение в Петербург.

Он вернулся в город, где когда-то валялся с переломанными рёбрами в луже, и стал надворным советником.

— Ваше благородие! Ваше благородие!

Голос выдернул его из прошлого.

Барятинский открыл глаза. Он всё так же сидел на корточках у стены дома № 37 по Лиговскому. Дождь усилился — шляпа промокла насквозь, в ботинках хлюпало. Перед ним стоял запыхавшийся городовой — тот самый, с повинной головой, что принёс кольцо.

— Что случилось?

— Господин Штольц велел вас найти. Экстренно. Вскрытие курьера показало: цианид был впрыснут шприцем в нёбо. Смерть через сорок секунд. Но это не главное.

— А что главное?

— В морге пропал труп.

Барятинский поднялся. Боль в пояснице — от неудобной позы, от сырости, от пятнадцати лет службы, которые давили на плечи чугунными пудовыми гирями.

— Как пропал?

— В шесть утра труп доставили. Вскрыл полицейский врач Груздев в семь. В половине восьмого он вышел покурить в коридор, вернулся — стола нет, трупа нет. Окно открыто, на подоконнике след ботинка.

— Идиоты, — сказал Барятинский беззлобно. — Идиоты конченые.

Он достал папиросу, наконец закурил, глубоко затянулся, чувствуя, как едкий дым прочищает лёгкие от запаха Лиговки.

— Срочно в морг, — приказал он. — И найдите мне жену.

— Какую жену, ваше благородие?

— Мою. Софью Гиршфельд-Барятинскую. Она фармацевт, работает в аптеке Григорьева на Невском. Я должен её допросить.

— То есть вы подозреваете собственную...

— Я ничего не подозреваю, — оборвал Барятинский. — Я просто хочу посмотреть ей в глаза. И спросить, где её кольцо.

Он бросил папиросу в лужу и зашагал по Лиговскому проспекту прочь — к Невскому, к аптеке, к той, которая была его самой большой удачей и, быть может, самой большой ошибкой.

По пути он думал об одном: он поднялся с самого дна. Он знал цену падениям и победам. Он пообещал себе никогда больше не быть жертвой. Но сейчас, когда в кармане лежало кольцо жены, найденное на лестнице убитого курьера, он почувствовал себя тем десятилетним Червяком — таким же маленьким, беспомощным и смертельно испуганным.

Разница была лишь в том, что тогда он боялся генеральского сапога.

А сейчас он боялся правды.

Глава 3. Платок на брусчатке.

Сенатская набережная в ноябре — место для самоубийц и министров. Разница между ними лишь в том, что первые прыгают в Неву, а вторые сидят в кабинетах с видом на неё, медленно топят себя в департаментских бумагах и казённом коньяке.

Департамент путей сообщения располагался в здании с колоннадой, напротив Медного всадника. Барятинский поднялся по широкой лестнице, минуя швейцаров, которые по одному взгляду на его котелок и потёртый портфель поняли: этот не для просьб о пособии. Этот — с обнажённым скальпелем в кармане.

Приёмная князя Феликса Ливена была выдержана в стиле «Людовик встречает николаевскую Россию»: лепнина на потолке, паркет из карельской берёзы, на стенах — карты железных дорог в золочёных рамах. Секретарь — молодой человек с выхолощенным лицом и запахом фиалкового одеколона — попытался было сказать, что князь не принимает без записи.

— Передайте его сиятельству, — Барятинский положил на стол визитную карточку, — что, если я не войду сейчас, через час его примут следователи по особо важным делам. Выбор за князем.

Через тридцать секунд двойные двери распахнулись.

Кабинет Ливена пах дорогой кожей, сигарами «Ромео и Джульетта» и сухими цветами в напольных вазах. Сам князь — мужчина лет пятидесяти пяти, с гладко выбритым лицом аристократа-скептика, с длинными холёными пальцами, унизанными перстнями, — сидел за столом красного дерева и не встал при входе.

— Надворный советник Барятинский, — произнёс он голосом, в котором вежливость скрипела, как несмазанная дверь. — Вы, кажется, служите в сыскной полиции? Забавно. Мой отец утверждал, что сыщики — это бывшие воры, которым удалось договориться с властями.

— Ваш отец был знаком с ворами? — спросил Барятинский, усаживаясь в кресло без приглашения. — Или это он так делился опытом?

Ливен побелел. Не от страха — от ярости, которую аристократическое воспитание требовало подавлять.

— Я не привык к панибратству с чиновниками из охранки.