Владимир Кожедеев – Тень Петроградского волка (страница 3)

Извозчик хотел что-то возразить — дождь усиливался, ветер дул с Невы по-ноябрьски злой, — но Барятинский уже шёл вперёд, не оглядываясь, и в его походке не было ни спешки, ни цели. Было только одно: ноги сами несли его туда, где он не был пятнадцать лет.

На Лиговский проспект.

Он и сам не понял, зачем сюда пришёл. Было ещё раннее утро — часов девять, — но проспект уже жил своей привычной, суетливой, грязной жизнью. Толклись торговки с корзинами мёрзлой клюквы. Ползли ломовики с дровами. Из распахнутых дверей ночлежных домов тянуло кислой капустой, махоркой и человеческим потом — запахом, который невозможно забыть, если ты однажды вдохнул его полной грудью и понял: это твой дом.

Барятинский остановился у дома № 37 — старый трёхэтажный доходный дом с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами в подвале. Здесь когда-то была ночлежка купца Еремеева. Здесь мальчишка по кличке Червяк, которого потом назовут Арсением Барятинским, учился выживать.

— Пятнадцать лет, — тихо сказал он вслух. — А пахнет так же.

Из подворотни выскочила орава оборванцев лет по десять — маленькие, тощие, с быстрыми глазами и грязными лицами. Они носились с жестяной банкой, изображая то ли войну, то ли игру в панкратион. Один, рыжий и веснушчатый, вдруг споткнулся, упал, рассек коленку и заорал — не от боли, а от злости: «Чёртов камень!»

Барятинский посмотрел на него, и что-то внутри перевернулось. Или не внутри — где-то глубже, там, где человек прячет свои обиды до самого последнего дня.

Он отвернулся, присел на корточки у стены, достал папиросу, но закуривать не стал — покрутил в пальцах, размял табак, понюхал. И закрыл глаза.

Память нахлынула — не постепенно, а сразу, как ледяная волна в Кронштадтской гавани, когда падаешь с пирса и не можешь вздохнуть.

1888 год. Лиговский проспект, Петербург.

Тогда здесь было ещё грязнее.

Октябрь. Арсению — нет, тогда просто Арсюшке, сыну сосланного инженера Владимира Барятинского и умершей от чахотки Елизаветы Петровны — шёл одиннадцатый год, но выглядел он на восемь: тощий, с прозрачной кожей, с глазами, которые научились не плакать, даже когда бьют. Он жил в подвале дома № 37 уже третий месяц, с тех самых пор, как мать зарыли на Смоленском кладбище — без отпевания, без креста, потому что у сына не было на свечку даже пятака.

Себя он называл тогда Червяком. Так его никто не звал — просто все остальные клички были заняты: Косой, Пузырь, Сопля. Червяк подходил больше всего — маленький, серый, забившийся в щель между жизнью и смертью с единственным талантом: он умел быть незаметным.

— Эй, Червяк! — окликнул его голос с галереи второго этажа.

Арсюшка поднял голову. На галерее стоял Крест — глава местной шайки карманников, мужчина лет сорока с лицом, которое даже в темноте казалось рябым от оспы. На шее у него висел медный крест на грязной ленте — откуда и кличка. Поговаривали, что Крест был когда-то послушником в монастыре, но выгнали за буйство нрава и любовь к горячительным.

— Подь сюды, — махнул пальцем Крест, сжимая в другой руке полуштоф с водкой. — Дело есть.

Арсюшка поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, в комнату, которую шайка именовала «малиной». Здесь пахло дешёвым табаком, прокисшими щами и опасностью. На полу — тюфяки, в углу — сундук с краденым, на столе — оплывший огарок свечи.

— Смотрю я на тебя, Червяк, — Крест налил водку в гранёный стакан без донышка (дно выбили ещё год назад, пили через край), — и думаю: либо ты сдохнешь к зиме, либо станешь человеком. Хочешь стать человеком?

— Хочу, — голос у мальчика был хриплым, почти взрослым. От голода.

— А что для этого надо?

— Чтоб вы меня научили.

Крест усмехнулся, обнажив гнилые зубы. В усмешке не было злости — было одобрение.

— Башковитый. Ладно. Завтра идёшь со мной на дело. Возьмём генерала, который каждый вечер в «Вену» ходит. Пьянь, при деньгах, табакерка у него серебряная с яхонтом. Запомни: ты — самый маленький и незаметный. Ты толкнёшь его в толпе, а я сниму табакерку. Если что — ты падаешь и орёшь. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Я толкаю, снимаете вы. Если что — я падаю и ору.

— Молодец. Иди жрать, там в углу ломоть хлеба с салом.

Это был первый раз в жизни, когда Арсюшка ел сало. Он запомнил вкус на всю жизнь — горьковатый, с прослойкой, тающий на языке. Сейчас, сидя в ресторанах с коллегами по сыскной полиции, он никогда не заказывал сало. Просто не мог. Потому что идеальный вкус был однажды — в детстве, перед тем как всё рухнуло.

На следующий день около шести вечера они стояли у входа в ресторан «Вена» на углу Невского и Малой Морской. Генерал — грузный мужчина в шинели с бобровым воротником — вышел ровно в половине седьмого, слегка пошатываясь, и направился к пролётке.

— Сейчас, — прошептал Крест и толкнул Арсюшку в спину.

Мальчик рванул вперёд, врезался в генеральское брюхо, ухватился за рукав шинели, заорал истошным голосом, как учили: «Дяденька, дяденька, мамка помирает, помогите, Христа ради!»

Генерал охнул, пошатнулся, инстинктивно схватился за карман — там, где лежала табакерка. Но Крест уже работал. Быстрым, отработанным движением он вытянул серебряную коробочку, сунул в рукав. Генерал ничего не заметил, отпихнул мальчишку: «Пошёл вон, сопляк!»

Всё шло по плану. Арсюшка отбежал в сторону, Крест растворился в толпе. Успех. Первый успех в жизни. Сердце колотилось так, что он боялся — сейчас выпрыгнет из груди и покатится по булыжникам.

Но на углу Литейного мальчишка споткнулся. Просто споткнулся — о выбоину в мостовой, которых здесь было как звёзд на небе. Он упал, больно ударился коленями, а табакерка, которую Крест успел ему сунуть (на случай, если погоня), вылетела из-за пазухи и покатилась по камням — серебряная, блестящая, с яхонтом, который засверкал в свете фонаря как капля запёкшейся крови.

— Держи вора! — заорал генерал, который почему-то оказался сзади.

Арсюшка вскочил, попытался бежать, но ноги не слушались. Его схватили двое городовых. Потом прибежал генерал, побагровевший от ярости, и начал бить. Бил ногами: в живот, в лицо, в пах. Арсюшка свернулся калачиком, прикрыл голову руками, как учила мать перед смертью: «Если бьют — закрывай голову, сынок. Голова — самое важное».

Последнее, что он запомнил перед тем, как потерять сознание, — блеск яхонта на серебряной табакерке, которую поднимал с земли генеральский лакей. И чей-то голос: «Забирайте в участок. Сгноим».

Но в участок его не забрали. Потому что Крест — рябой, пьяный, страшный Крест — откупил его у генерала за двадцать рублей и дал пощёчину, от которой мальчишка полетел в лужу.

— Ты, червяк, — прошипел Крест, — не спотыкайся больше. Умей падать так, чтобы не было больно. Или сдохнешь.

Арсюшка лежал в грязи, разбитый, униженный, и всё же живой. И в этот момент, в этой вони мочи и конского навоза, он понял главное — то, что определило всю его жизнь.

Воровать — глупо. Потому что вор всегда боится и бегает. А гораздо выгоднее — ловить воров.

Эта мысль пришла не умом — она пришла где-то в солнечном сплетении, больная и острая, как удар генеральского сапога. И засела там навсегда.

Отлеживаясь в углу малины — рёбра были сломаны, левый глаз не открывался три дня, — мальчик подружился с Липой, старым бродягой, который когда-то учился в семинарии и помнил по слогам Евангелие. Липа оказался дьяконом, расстриженным за любовь к мальчикам и копчёной рыбе.

— Грамоте хочешь? — спросил Липа, пережёвывая краюху.

— Зачем мне грамота? — Арсюшка даже говорить боялся — так болело в груди.

— Затем, что умеющий читать и писать имеет ключ от двери, за которой нет замков. А не умеющий — всегда собака на цепи, даже если он хозяин.

— Ты вор, — сказал Арсюшка. — Какая у вора дверь?

— Я не вор, — Липа обиженно скривил губы. — Я падший. А падший — это человек, который упал, но может встать. Вор — это тот, кто с рождения ползёт. Ты, мальчик, упал. А встанешь ли — не знаю.

Липа учил его читать по старым «Правительственным вестникам», которые тащил из трактиров. Писал на обрывках обоев углём. Буква за буквой, слог за слогом. Арсюшка оказался понятливым — схватывал на лету, глотал знания, как голодный хлеб.

Через месяц он уже читал вывески аптек на Лиговском. Ещё через месяц — написал своё первое письмо: в Рижское частное сыскное агентство «Берг и сын». Письмо было корявым, безграмотным (продиктовал его Липа), но в нём десятилетний мальчик просил взять его «учеником в сыщики, потому что я знаю, как думает вор, потому что я сам почти стал вором, но хочу быть на другой стороне».

Ответ пришёл через три недели. На бланке с золотым тиснением. Старый Берг писал: «Приезжай. Если выдержишь экзамен — возьму».

Крест, узнав о планах, расхохотался.

— Ты? В сыщики? Да ты червяк. Тебя же при первой облаве укусят собственные.

— Укусят, — согласился Арсюшка, — но я их всех перекусаю. Потому что у них нет того, что есть у меня.

— И что же у тебя?

— Я знаю, как падать. И я никогда больше не упаду.

Он сбежал из Петербурга в товарном вагоне, под ворохом соломы, сжимая в кармане червонец — последний, что дал ему Липа перед смертью: старый дьякон замерз в начале декабря на чердаке, не дожив до Рождества двух недель.

Рига встретила его ветром с моря и запахом селёдки.

Агентство «Берг и сын» располагалось на улице Калькю, в трёхэтажном доме с вывеской, на которой был изображён пёс, нюхающий след. Контора была бедной, захламлённой — старые папки, чёрный диван, на стене портрет Александра II с простреленной фигурой (заклеили, но дырка просвечивалась).