Владимир Кожедеев – Тень Петроградского волка (страница 5)

— Я не из охранки. Я из сыскной полиции. Разница в том, что мы ловим преступников, а они — революционеров. А преступники, ваше сиятельство, часто сидят в кабинетах с видом на Неву и думают, что никто не догадается.

— Вы обвиняете меня?

— Пока что я задаю вопросы. Курьер вашего министерства Ефим Саенко убит вчера вечером на Надеждинской. Вы знали его?

— Лично? Нет. Из списков — возможно. Я не запоминаю лиц курьеров.

— А его маршрут вчерашний?

Ливен на секунду замер. Всего на секунду. Но Барятинский, который учился читать мимику в рижских подворотнях, заметил эту секунду, как волк замечает сбившийся дыхание зайца.

— Я не имею привычки следить за перемещениями моих подчинённых, — ответил князь, уже слишком гладко. — В департаменте для этого есть специальные люди.

— Специальные люди сказали, что Саенко вчера нёс дело особой важности. Бриллиант «Голубой Нил», предназначенный для императрицы. Кто знал о транспортировке?

— Четыре человека. Я, мой заместитель, начальник охраны и... — Ливен запнулся. — И ещё один.

— Кто?

— Это конфиденциальная информация. Ваш чин, надворный советник, не позволяет вам...

— Мой чин, ваше сиятельство, позволяет мне арестовать вас прямо сейчас по подозрению в халатности, приведшей к смерти государственного служащего. Хотите проверить?

В кабинете повисла тишина. Где-то за стеной пробили часы. Ливен медленно, очень медленно взял со стола серебряный портсигар, достал папиросу, закурил. Рука его не дрожала — что было дурным знаком: спокойствие бывает двух видов — от невиновности и от той уверенности, которую даёт опытный преступник, знающий, что его не тронут.

— Кроме нас четырёх, — сказал наконец князь, — о бриллианте знала одна особа. Женщина. Я был неосторожен и... упомянул об этом в неподобающей обстановке.

— В постели? — уточнил Барятинский.

— В приватной беседе, — поправил Ливен с ледяным достоинством. — Её зовут Мариэтта Павлова. Она актриса Малого театра. Вы её найдёте в театральном проезде, дом 11, квартира 7.

— Благодарю за содействие, — Барятинский встал. — Последний вопрос: вы когда-нибудь пользовались духами с ванилью?

На лице князя впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на испуг. Всего на мгновение.

— Это... нелепый вопрос.

— Ответьте.

— Нет. Я пользуюсь одеколоном от Ревельона. Цитрусовые ноты.

— Понятно. До свидания, ваше сиятельство.

В дверях Барятинский обернулся.

— Если вы солгали мне хоть в одной мелочи, князь, я вытащу вас из этого кабинета так, что перстни не помогут ухватиться за дверные косяки.

Ливен ничего не ответил. Он смотрел в окно, на Медного всадника, и на его лице застыло выражение человека, который только что понял: он выпустил волка в свою овчарню.

«Выцветшая любовница» оказалась женщиной, которая сама себя превратила в акварельный рисунок — слишком бледная для губной помады, слишком худая для корсета, слишком молодая для той усталости, которая сквозила в каждом жесте.

Мариэтта Павлова, двадцати трёх лет, блондинка с пепельным отливом волос и глазами цвета зимней Невы, встретила Барятинского в халате, расшитом китайскими драконами. Квартира её была завалена шёлковыми подушками, французскими романами и пустыми флаконами из-под шампанского.

— Вы от Феликса? — спросила она, накидывая папиросу. — Скажите ему, чтобы прислал денег до пятницы. Иначе я приду на приём к губернатору в том же платье, что и в прошлый раз. Это произведёт фурор.

— Я не от Феликса. Я из сыскной полиции.

Мариэтта выронила папиросу на ковёр. Потушила туфелькой, но не сразу — сначала смотрела на Барятинского так, как смотрят на привидение в три часа ночи.

— Вы арестовали князя?

— Пока что — нет. Вы знали курьера по фамилии Саенко?

— Это который... который вчера... — она побледнела ещё сильнее, что казалось невозможным. — Я видела в газетах. Боже...

— Вы его знали?

— Нет! Я вообще не знаю никаких курьеров. Феликс иногда рассказывал о работе, но я не слушала. Мужчины так скучны, когда говорят о делах, правда?

Барятинский сел напротив неё, положил портфель на колени, открыл.

— Мариэтта Павлова, — спокойно сказал он, — курьера отравили цианидом. На месте преступления найден перочинный нож с гравировкой. Гравировка — две буквы: «М» и «П». Ваши инициалы. Хотите объяснить?

Он, конечно, блефовал. На ноже была неразборчивая гравировка, которую лаборатория ещё не расшифровала. Но актриса не могла этого знать.

Лицо Мариэтты превратилось в маску. Пару секунд она боролась с желанием выдать правду — и проиграла.

— Этот нож... я подарила его Феликсу на прошлое Рождество. Он носил его всегда. Говорил, что им удобно вскрывать конверты с докладами. Но откуда нож у курьера? Я не знаю. Клянусь, я ничего не знаю!

— Нож — у трупа. Кто ещё мог взять нож у князя?

— Любовницы у него нет — только я. Но у него есть секретарь Петровский. И камердинер Степан. И... — она запнулась, — и иногда приходит его брат.

— Брат?

— Владимир. Он не любит Феликса. Говорит, что Феликс промотал родовое состояние на бриллианты для таких, как я. А он, Владимир, вернёт былое величие.

— Где живёт Владимир Ливен?

— Я не знаю. Но он пахнет... странно.

— Чем же?

— Ванилью. Дешёвые духи, как у цыганок на окраине. Феликс над ним смеётся. А я... я почему-то боюсь Владимира. Он всегда тихий. А тихие — самые страшные.

Барятинский медленно кивнул. картина складывалась. Князь Феликс — болтливый аристократ, который ищет лёгких путей. Его брат Владимир — тихий заговорщик, пахнущий ванилью, который мог украсть нож, чтобы подставить брата или чтобы убить курьера. Актриса — пешка, которая не понимает, в какую партию её замешали.

— Спасибо, — сказал он. — Но, если вы солжёте или попытаетесь сбежать... вы понимаете?

— Я никуда не сбегу, — Мариэтта горько усмехнулась. — Куда бежать-то? От Феликса? От вас? От всех вас? Я заперта здесь, в этой красивой клетке, с этими дурацкими драконами на халате. Знаете, что самое страшное? Я даже не люблю Феликса. Я просто хотела быть нужной кому-то.

— Моя жена тоже так говорила, — тихо сказал Барятинский. — Берегите себя, мадам. Зло, с которым вы столкнулись, пахнет ванилью, но кусается как цианид.

Вечером Барятинский поехал на Толкучий рынок.

Не парадным подъездом — через чёрный ход, как учили на Лиговке. Гласмы — собрания столичных воров — проходили раз в месяц в подвале дома № 47 по Садовой, где заправлял старый вор в законе по кличке Лакей. Лакей когда-то был камердинером у графа Шереметева, украл бриллиантовую запонку, сел на каторгу, вышел — и стал главным человеком на всём Толкучем рынке.

Барятинский знал Лакея десять лет, и они относились друг к другу с тем странным уважением, какое возможно только между волком и ловчим.

— Садись, сыщик, — Лакей кивнул на табуретку. Ему было под семьдесят, но глаза смотрели молодо и зло. — Слышал про твоего курьера. Дело плохое.

— Что говорят на рынке?

— А то и говорят: заказ на «Голубой Нил» сделал не наш человек. Не вор. Кто-то из чистой публики. Платит хорошо — десять тысяч серебром.

— Кто именно?

— Незнакомец с седой бородой. Волосы крашеные, а борода седая — нестыковка. Пахнет дешёвой ванилью. Ходит с тростью, набалдашник серебряный, в виде волчьей головы. Люди такого не знают. Он приходил на рынок один раз, говорил с Косым — помнишь Косого, который в прошлом году украл иконостас из Казанского собора?

— Косой в тюрьме.

— А его подручный — Чернец — на свободе. Чернец сказал, что седобородый просил найти исполнителя для ограбления специального поезда. Конкретно — вагона, где везут «Голубой Нил».

— Исполнителя нашли?

— Нашли. Но исполнитель вчера уехал из Петербурга. Внезапно. С большими деньгами.

— Сбежал?