Владимир Кожедеев – Тень Петроградского волка (страница 2)

— Госпожа Челищева.

Она подняла на него заплаканные глаза. В них было что-то, что он уже видел раньше, в рижских трущобах и варшавских притонах: страх человека, который уже приготовился ко лжи и поэтому врёт плохо.

— Голубчик, — пролепетала она, — я ничего не знаю. Я спала. Услышала крик, выбежала в халате, а там... там...

— Госпожа Челищева, — повторил он спокойно, садясь напротив неё на стул. — Ефим Саенко мёртв. Его убили. Если вы не расскажете всё, что знаете, вы станете подозреваемой. А подозреваемую в убийстве государственного курьера не допрашивают в уютной гостиной с валерьянкой. Её везут в Шпалерную. Там холодно, темно и очень долго ждут суда. Вы этого хотите?

Женщина задрожала. Стакан задребезжал о блюдце.

— Но я правда ничего... Я не...

— Как вы познакомились с Ефимом?

Пауза была долгой, тяжёлой. Госпожа Челищева перевела взгляд на Батуева, потом на Штольца, стоявшего в дверях, потом снова на Барятинского. И сдалась.

— Мы... познакомились в прошлом месяце. На Садовой. Он подошёл, спросил, который час. Я сказала. А он... он улыбнулся. Господи, как он улыбался! — слезы хлынули с новой силой. — Мой муж уехал в Москву полгода назад и не пишет. А я здесь одна. И Ефим...

— Что хотел Ефим? — голос Барятинского стал мягче, но не терял металлической нотки.

Она всхлипнула.

— Он говорил, что я красивая. Говорил, что приедет ко мне в гости. И приехал. Три раза. Мы... мы пили чай. Он рассказывал о своей службе — возит важные бумаги. Гордился этим. А потом неделю назад он пришёл и сказал, что ему дали задание особой важности.

— Какое задание?

— Не сказал. Только сказал, что если всё получится, то получит чин и уйдёт со службы. И тогда мы уедем в Могилев, к его матери. Он говорил, что у его матери есть дом и куры, и я буду там как у Христа за пазухой.

Барятинский слушал не перебивая. В голове у него складывалась картина: бедный курьер, глупая одинокая женщина, обещания светлого будущего — всё это было слишком банально. Но что-то не сходилось.

— Вы сказали, что он пришёл вчера вечером?

— Да. Около девяти. Я была у себя, услышала звонок — он был внизу, у чёрного хода, чтобы не видела дворничиха. Я впустила его. Он прошёл в вашу, то есть в эту квартиру?

— В двенадцатую. Он сказал, что у него здесь дело. Сказал, чтобы я ждала его у себя. И ушёл. А через час я услышала шум — что-то упало. Я подумала — Ефим что-то уронил. Не пошла проверять, потому что... потому что боялась, что он рассердится.

— Он был вспыльчив?

— Нет. Он был... он был ласковый. Но иногда, когда я спрашивала про эти дела... он злился. Один раз даже ударил меня по руке, — она машинально потёрла запястье. — Я заплакала. А он потом целовал мои пальцы и просил прощения. Говорил, что на службе нервы ни к чёрту. Говорил: «Соня, родная, прости дурака».

Барятинский замер.

— Соня? Он называл вас Соней?

— А меня так и зовут. Софья Павловна Челищева.

— Понятно, — медленно произнёс сыщик. — Понятно.

Он встал, прошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном моросило, и на Невском уже зажглись газовые фонари, их свет расплывался в тумане оранжевыми пятнами.

— Что вам ещё известно о его делах? — спросил он, не оборачиваясь.

— Он говорил... он говорил про какой-то камень. «Голубой». Сказал, что увидит его вблизи один раз в жизни и что этот камень стоит больше, чем все дома на нашей улице. Я подумала — бредит. Откуда у курьера камень?

Барятинский резко обернулся.

— Больше он ничего не говорил про камень?

— Нет. Только это. И ещё... он какой-то странный был вчера. Светился весь. Говорил: «Соня, через неделю мы будем королями». Я засмеялась, а он обиделся. Сказал: «Ты не смейся. Такие, как я, с пустым карманом, а потом раз — и выплывают». И ушёл.

— Ключи у него были от этой квартиры?

— Был один ключ. Он сказал, что ему дали на время.

— Кто дал?

— Не сказал. Только махнул рукой: «Люди с деньгами, Сонечка. Им пропадать нечем, а нам — сам Бог велел».

В этот момент в комнату вошёл городовой с лицом, на котором было написано «ваше благородие, я не виноват, но случилось нечто».

— Докладываю, ваше благородие. На чердаке обнаружен второй вход. Ключ был оставлен в замке с внутренней стороны. Крыша выходит на соседний доходный дом, там стройка. Можно перебраться по лесам.

— Следы?

— Мужские, сорок второй размер, подошва с крупным протектором — боты английские, такие на петербургских рынках не продаются. Следы ведут вниз по чёрной лестнице, теряются во дворе.

— Множественное число? Следов много?

— Трое, ваше благородие. Двое шли в одном направлении, третий — в другом. И ещё... — городовой замялся.

— Что — ещё?

— На лестнице найдена вот эта вещь.

Он протянул Барятинскому маленький предмет, завёрнутый в клеёнку. Сыщик развернул.

Это был дамский перстень с маленьким аметистом в обрамлении из дешёвого серебра. Обычная бижутерия — таких по Петербургу тысячи. Но на внутренней стороне кольца была гравировка: «А.Б. от С.Г. 1909».

Барятинский побледнел. Он узнал эти инициалы. Узнал почерк гравировщика. Узнал даже царапинку на камешке, которую оставил, когда уронил это кольцо в ванной год назад.

Это было кольцо, которое он подарил своей жене прошлой зимой.

— Чья вещь? — спросил Штольц, заглядывая ему через плечо.

— Неизвестно, — голос Барятинского был ледяным спокойствием, за которым скрывалась пропасть. — Отправьте в лабораторию. Срочно.

Он сунул кольцо в карман — украдкой, чтобы Штольц не заметил, как дрожат его пальцы. Потом повернулся к окну и замер, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

Параллельная история — его собственная история — только что врезалась в это дело, как поезд в стену. Потому что его жена, Софья Гиршфельд-Барятинская, носила точно такое же кольцо. И он видел его на её пальце вчера вечером, когда целовал руку перед сном.

А сегодня утром, когда он уходил на службу, кольца на её руке не было.

— Ваше благородие, — окликнул его Батуев, — вы позволите допросить дворника?

— Позволю, — Барятинский не обернулся. — Допросите всех. И уборщицу ещё раз. И госпожу Челищеву проверьте — кто она, откуда, на какие деньги снимает квартиру. И найдите мне коляску. Я поеду в департамент.

— А что с телом?

— А с телом как положено: в морг. Вскрытие сегодня же. Мне нужен анализ содержимого желудка и точное время смерти.

Он наконец развернулся, посмотрел на труп, на заплаканную Челищеву, на суетящегося Штольца, на городовых, замерших по стойке смирно. Всё это было делом. Холодным, вязким, привычным делом.

Но в кармане у него лежало кольцо жены, и от этого кусочка серебра исходил жар, словно Барятинский держал в руке не украшение, а уголёк из собственного камина.

«Соня, — подумал он. — Что ты натворила?»

Час спустя он уже сидел в пролётке, натягивая воротник шинели от мелкого дождя, и смотрел, как доходный дом 18 по Надеждинской медленно уплывает назад, в сырую мглу петербургского утра. В голове его не было плана. Был только вопрос — один-единственный, который приходил в тишине между ударами копыт о мокрую брусчатку.

Ответа у него не было.

Но он знал одно: прежде чем он найдёт убийцу курьера, ему придётся найти истину о собственной жене. И в этой правде, какую бы форму она ни приняла, не будет ничего сладкого.

Глава 2. Кольцо и Лиговка.

До департамента Барятинский не доехал.

Он просидел в пролётке ровно до первого перекрёстка — там, где Надеждинская пересекается с Лиговским проспектом. И велел остановиться.

— Дальше пешком, — бросил извозчику, сунул двугривенный и выпрыгнул на мостовую.