Владимир Кожедеев – Тень Петроградского волка (страница 1)

Владимир Кожедеев

Тень Петроградского волка

Глава 1. Смерть курьера.

Ноябрь в Петербурге — это не время года, а приговор.

Сырость проникает сквозь шинель, сквозь мундир, сквозь кожу — до самых костей. Мелкий ледяной дождь, который местные городовые называли «богоданной моросью», начинался всегда без предупреждения и заканчивался через три дня, когда уже не помнишь, каким бывает небо без этой свинцовой простыни.

Надворный советник Арсений Владимирович Барятинский стоял у подъезда доходного дома номер 18 по Надеждинской улице и тушил о каблук третью папиросу подряд. С тех пор как его подняли с постели в четыре утра, прошло уже четыре часа, а он всё ещё не решил для себя главного вопроса: кто убил курьера?

— Ваше благородие, — подбежал раскрасневшийся околоточный с повадкой выдрессированной собаки, — городовой у чердака обнаружил ещё один вход. С чердачным ключом. Следы свежие.

— Чёрт с ними, со входами, — голос у Барятинского был низкий, с хрипотцой человека, который курит больше, чем дышит. — Где хозяин квартиры?

— В седьмом номере изволите спрашивать? Так его нету. Третьего дня уехал в Москву. Квартиру снимает некая госпожа Челищева. А госпожа Челищева...

— Что — госпожа Челищева?

— В истерике, ваше благородие. Уже второй час. Фельдшер ей валерьянки дал, а она знай заламывает руки и всё «миленький, да родненький». Причём так, будто покойника знала более чем шапочно.

Барятинский усмехнулся одними уголками губ.

— Это интересно. Курьер министерства путей сообщения третьего класса Ефим Саенко, двадцати восьми лет от роду, холост, из мещан города Могилёва — и вдруг «миленький» от дамы, которая снимает квартиру за четыреста рублей в год. Или здесь не только железные дороги, или я не выучился читать по губам.

— Как прикажете понимать?

— Никак не прикажу. Я сам разберусь.

Он отбросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас, и шагнул в подъезд.

Запах ударил в нос сразу — на лестничной клетке второго этажа. Запах тяжёлый, сладковатый, какой бывает в дешёвых моргах на окраине, когда летом и денег на лёд не хватает. Но здесь, в доходном доме с мраморными подоконниками и вензелями на дверях, этот запах казался ещё более неподобающим — как покойник за праздничным столом.

Квартира номер двенадцать находилась в конце коридора. Дверь была дубовая, с английским замком — дорогая работа, каких в Петербурге делали всего три мастера. Барятинский отметил это про себя, но не вслух. У дверей топтались двое городовых с винтовками наперевес и один судебный следователь — господин Штольц, известный педант в бакенбардах, который уже успел натянуть стерильные перчатки.

— Надворный советник, — Штольц кивнул сухо, без обычного чиновничьего подобострастия. Штольц не любил Барятинского — считал его выскочкой, который лезет в чужую епархию. — Я не ждал сыскную полицию так скоро. У нас здесь судебное производство, а не ваш...

— А мой что? — перебил его Барятинский, не повышая голоса, но так, что Штольц вдруг поперхнулся.

— Ничего. Проходите. Только не топчите улики.

Они вошли.

Прихожая была тесной, оклеенной тёмно-зелёными обоями с золотыми лилиями — рисунок, который был моден пять лет назад, а теперь казался старомодно-богатым. В углу стояла вешалка из оленьего рога — кричащая, провинциальная, за сто рублей. На ней висело чужое пальто. Своё — курьерское, форменное, серого сукна — валялось на полу в луже растаявшего снега.

— Пальто не тронули? — спросил Барятинский.

— Нет. Как нашли, так и лежит.

— И кто нашёл?

— Уборщица, Марфа Никитична. Пришла в семь утра мыть полы, дверь в прихожую была приоткрыта. Она заглянула, увидела ноги в коридоре и побежала к дворнику.

— А что дверь? Взломана?

— Нет. Открыта ключом.

— Значит, убийца имел ключ. Или покойник сам его впустил.

Барятинский перешагнул через порог и вошёл в гостиную.

Здесь находился сам труп.

Курьер лежал спиной на персидском ковре, раскинув руки — поза неестественная, словно его бросили, а он попытался встать и не смог. Лицо было страшным. Не от ран — ран на теле не было вовсе, — а от выражения: застывшая гримаса ужаса, смешанного с удивлением. Глаза открыты, зрачки расширены до предела. Рот перекошен, будто в последний миг он хотел крикнуть, но воздух уже не шёл.

— Цианистый калий, — произнёс Барятинский, не спрашивая. — Яд попал в ротовую полость. Не в еду, не в питьё. Вероятно, с капсулы, которую он разгрыз. Или ему влили силой. Где следы борьбы?

— Нет следов борьбы, — Штольц поправил бакенбарды. — Ковёр не сдвинут, стол не опрокинут. Даже рюмка на столе стоит.

Барятинский обошёл тело по периметру, не наступая на ковёр. Внимание его привлекли руки покойника: правая сжата в кулак, левая разжата и неестественно вывернута. Он достал из кармана чистое носовое платок, присел на корточки и осторожно разогнул пальцы правой руки.

В ладони лежал перочинный нож. Дешёвый, с костяной ручкой, потёртой до блеска. Лезвие было сломано — ровно посередине, будто ножом пытались что-то поддеть и лезвие не выдержало.

— Это не его нож, — сказал Барятинский.

— Откуда вы знаете? — нахмурился Штольц.

— Потому что его нож, которым он резал хлеб и чинил перья, лежит в кармане его пальто в прихожей. Я заметил, когда входил: оттопыренный карман, там круглая выпуклость — складывается в рукоять обыкновенного дорожного ножа. А этот, — он поднял платок с обломком, — дамский. Им открывают письма. Утончённая работа, на лезвии — гравировка. Посмотрите.

Штольц нагнулся, прищурился. Гравировка была неразборчивой — то ли инициалы, то ли вензель.

— Передайте в лабораторию, — велел Барятинский, аккуратно заворачивая улику. — И отметьте в протоколе: нож принадлежал не покойному. Сломали его, когда убийца вырывал что-то из его руки. Возможно — конверт. Или маленький предмет. Покойник успел вцепиться в вещь, убийца вырвал её, нож сломался и остался у жертвы.

Повисла тишина. Даже Штольц, который при всём своём педантизме относился к Барятинскому с неприязнью, сейчас промолчал. Потому что версия была железной.

— Теперь воздух, — сказал Барятинский. — Вы чувствуете?

— Что — воздух?

— В прихожей пахло сыростью и старыми обоями. В гостиной — трупом. А здесь, между ними, в дверном проёме?

Штольц подошёл, принюхался. Потом ещё раз.

— Миндаль, — произнёс он удивлённо. — Горький миндаль. Но это же...

— Цианид, — закончил Барятинский. — Убийца нанёс яд на что-то, что покойный поднёс ко рту. Или впрыснул. Но самое интересное не это. Самое интересное — запах миндаля смешан с другим запахом. Чувствуете?

Штольц вытянул нос. Его лицо изобразило сложное усилие, а потом — удивление.

— Ваниль, — выдохнул он. — Духи с ванилью. Женские?

— Или мужские. Некоторые одеколоны от Аткинсона имеют ванильные ноты. Но я склоняюсь к тому, что это была женщина. Или мужчина, который хотел, чтобы мы подумали на женщину.

Барятинский выпрямился, потёр переносицу.

— Кто ещё был в квартире до нас, кроме городовых и вас?

— Пристав, фельдшер, уборщица и госпожа Челищева из седьмого номера. Она прибежала на крик уборщицы. Утверждает, что не входила в гостиную, только заглянула.

— А она говорит правду?

— Валерьянка говорит? — Штольц пожал плечами. — С ней работает ваш коллега — частный пристав Батуев. У него талант выпытывать правду у истеричных дам.

— Батуев здесь?

— В другой комнате. Допросил госпожу Челищеву и теперь пишет протокол.

Барятинский одёрнул мундир и направился в соседнюю комнату — маленькую гостиную, заставленную фикусами в кадках и безвкусными фарфоровыми статуэтками.

Госпожа Челищева оказалась женщиной лет тридцати пяти, полной, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь казалось оплывшей свечой в дешёвом подсвечнике. Она сидела на кушетке, обеими руками сжимая стакан с мутной жидкостью, и на её коленях лежал вышитый платок — уже полностью мокрый от слёз. Но Барятинский, который за годы службы научился отличать горе от актёрства, сразу понял: слёзы эти были настоящими.

Рядом с ней сидел частный пристав Батуев — мужчина лет сорока с лицом бульдога и манерами провинциального трактирщика. Увидев Барятинского, он поднялся и поклонился с той смесью уважения и настороженности, которую сыщик привык видеть на лицах местных чинов.

— Ваше благородие. Допросил. «Показания вот», —он протянул лист бумаги, исписанный убористым почерком. — Только... странные показания.

— Что именно странное?

— Госпожа Челищева утверждает, что не знала покойного. Слышать о нём не слыхивала. А при этом называет его по имени — Саенко. И когда уборщица закричала, она не спросила «кто там?», а сказала «боже, Ефим!»

Барятинский взял лист, пробежал глазами, потом отложил в сторону и подошёл к женщине вплотную.