Владимир Кожедеев – Тень Медного всадника (страница 1)
Владимир Кожедеев
Тень Медного всадника
Часть 1.
Пролог. Граф перечитывает старые письма, а читатель впервые слышит название Богодуховка.
Январь, 1800 год.
Санкт-Петербург, дворец графа Шереметева на Фонтанке.
Зима в тот год стояла лютая. Даже Нева, говорят, промерзла до дна, и рыбаки, рискуя провалиться, жгли костры прямо на льду, грея окоченевшие руки. В окнах графского дворца, выходящих на Фонтанку, иней рисовал такие причудливые узоры, что казалось, будто сама стужа решила посоревноваться с лучшими итальянскими мастерами в искусстве орнамента.
Граф Александр Николаевич Шереметев сидел в своем кабинете, обитом зеленым сукном, у огромного мраморного камина, но тепла не чувствовал. Ему шел пятьдесят третий год, но выглядел он старше: ранняя седина, глубокие морщины у рта, постоянная усталость в глазах. Он принадлежал к той породе вельмож екатерининского века, которые еще помнили дворцовые перевороты, фаворитов и фавориток, но уже чувствовали, как новый век, железный и деловой, ломится в дверь, неся с собой иные нравы и иных людей.
Перед ним на столе лежал лист плотной гербовой бумаги, пожелтевший от времени, исписанный бисерным, чуть дрожащим почерком покойной жены. Параскева Ивановна, урожденная графиня Шереметева (они приходились друг другу дальними родственниками, что в их кругу не считалось зазорным), умерла три года назад. Три года, а боль не утихала. Он часто перечитывал ее письма, находя в них утешение и муку одновременно.
Это письмо было отправлено семь лет назад, когда она ездила в тамбовское имение навещать больную тетку.
«…А лес тот, Сашенька, проклят. Еще при царе Алексее Михайловиче раскольники там скит сожгли, и земля ту кровь пила три дня. Мужики наши из Богодуховки дорогу ту стороной обходят, даже днем. А по ночам, говорят, из-под снега вой доносится. Не волчий, а будто сама земля стонет, не может забыть содеянного. Я не верила, покуда сама не услышала. Ехали мы из Богодуховки в усадьбу, смеркалось уже, и вдруг лошади взвились на дыбы, кучер едва удержал. И такой стон пошел из-под копыт, такой плач, что у меня сердце зашлось. Теперь велю кучеру объезжать то место за три версты. И ты, как поедешь имение ревизовать, не езди той дорогой. Береженого Бог бережет…»
Граф отложил письмо. Он помнил тот день, когда получил его. Тогда он лишь улыбнулся женским страхам, поцеловал конверт и убрал в бюро. А теперь, семь лет спустя, в пустой холодной зале, слова эти звучали иначе. Словно Параскева говорила с ним с того света.
Он встал и подошел к огромной карте Российской империи, висевшей на стене. Тамбовская губерния. Уездный город N. А вот и Богодуховка – точка, едва различимая среди зеленых пятен лесов и синих жилок рек.
Граф никогда там не был. Имение это досталось ему от бабки, Натальи Долгорукой, женщины крутого нрава и загадочной судьбы. Управляющий писал исправно, оброк платил без задержек, крестьяне, судя по отчетам, бунтовать не смели. Все было чинно и благородно. Но почему-то именно сейчас, глядя на иней и слушая, как ветер с Невы завывает в трубах, граф вдруг явственно представил себе ту самую дорогу – занесенную снегом, пустынную, уходящую в черный лес. И тот самый стон, который, по словам жены, издавала земля.
– Степка! – крикнул граф, не оборачиваясь.
Дверь бесшумно отворилась. Вошел камердинер Степан, человек лет сорока, с бесстрастным лицом старого слуги, видавшего виды.
– Слушаю, ваше сиятельство.
– Управляющий из тамбовского имения, когда последний раз писал?
– В сентябре, ваше сиятельство. С отчетом об урожае.
– Больше никаких вестей не было?
Степан замялся на секунду, и граф, обернувшись, заметил это движение. Старый слуга умел скрывать чувства, но не перед хозяином.
– Говори, – приказал граф.
– Там, ваше сиятельство… странности в Богодуховке. Мужики пропадать стали. Управляющий писал управляющему петербургской конторы, по секрету. Бумага, стало быть, не до вас дошла, затерялась в канцеляриях. А мне Федор, камердинер графа Николая Петровича, сказывал. Трое мужиков за зиму сгинуло. Ищут – нету. Как в воду канули. Или в лес ушли, к раскольникам.
Граф нахмурился. Беглые крестьяне – дело обычное. Но трое за зиму из одной деревни? Многовато. И почему управляющий пишет в Петербург тайно, а не прямо ему?
– Кто сейчас в тех краях из наших людей? – спросил граф.
– Да никто, ваше сиятельство. Разве что капитан Зуров, исправник. Он человек надежный, из отставных военных. Ему граф Николай Петрович доверяет.
Граф помолчал, глядя на карту. Точка Богодуховки казалась ему теперь не просто географическим названием, а входом в какую-то темную бездну.
– Приготовь экипаж, – сказал он наконец. – Завтра еду к государю. Надо просить разрешения на ревизию. Сам поеду. Или… или кого-то пошлю. Толкового. Из министерства.
Степан поклонился и вышел. А граф все стоял у карты, водил пальцем по линии тракта, ведущего от Москвы на Тамбов, и думал о том, что, может быть, зря он не послушал жену. Может быть, и правда, есть места, куда лучше не соваться. И тайны, которые лучше не ворошить.
Но было поздно. Тайна уже позвала его. И ответить на этот зов предстояло не ему, а другому человеку. Человеку, который еще не знал, что его судьба уже решена.
Глава 1. Столичный следователь едет в командировку и встречает на пути мертвеца.
Март 1800 года.
Где-то на Тамбовском тракте.
Март в тот год выдался на удивление ранний и дружный. Снег таял не по дням, а по часам, дороги превратились в месиво из грязи и ледяной крошки, и даже опытные ямщики, народ, известный своим фатализмом и привычкой полагаться на волю Божью, крестились при виде каждой новой лужи, норовившей скрыть под собой телегу с головой.
Меня, титулярного советника Алексея Ивановича Ракитина, командированного из Петербурга для ревизии уездного суда в городе N, трясло в тарантасе уже третьи сутки. Каждая косточка во мне, казалось, выучила наизусть все ухабы Московского и Владимирского трактов, а теперь сдавала экзамен на прочность по тамбовскому бездорожью.
Я ехал в город N, известный в столицах разве что своими солеными огурцами, которые поставлялись к императорскому столу, да тем, что там, по слухам, губернатор, тайный советник Крутицкий, вот уже пять лет вел непримиримую войну с собственным вице-губернатором, статским советником Бубновым. Причиной войны, как утверждали злые языки, была породистая болонка, которую губернаторша якобы подарила вице-губернаторше, а та, в свою очередь, не пригласила дарительницу на именины. Впрочем, в провинции и не такие страсти кипят.
В дорожной скуке, когда за окном тарантаса мелькали одни и те же унылые картины: голые деревья, мокрые избы, тощие собаки, лающие на проезжающих, – я коротал время, вспоминая детали последнего своего петербургского дела. История была громкая и грязная: поддельные векселя на огромную сумму, замешаны купцы первой гильдии, один надворный советник и, что совсем уж пикантно, певчий из придворной капеллы. Главным свидетелем оказался глухонемой мальчик, которого мошенники использовали как курьера, не подозревая, что он умеет читать по губам. Я тогда три недели учился общаться с ним с помощью жестов и записок и в конце концов раскрутил это дело. В Петербурге такие истории – обыденность. Там преступления изощренные, почти элегантные, как менуэт. Здесь же, в этой снежной и грязной бескрайности, казалось, и преступления должны быть другими. Грубыми, топорными, почти животными. Душегубство из-за тулупа, кража лошади, поджог из мести.
Мои размышления прервал отчаянный крик ямщика.
– Тпрру-у-у! Чтоб тебя разорвало!
Меня швырнуло вперед, я едва не ударился головой о передок тарантаса. Лошади всхрапнули и встали как вкопанные. Выглянув наружу, я увидел, что мы едва не врезались в опрокинутый воз, сиротливо стоявший на обочине. Рядом не было ни лошади, ни человека. Только в придорожной канаве, наполовину присыпанный талым, грязным снегом, лежал тулуп. Обычный мужицкий тулуп, серый, с рыжими заплатами.
Я велел ямщику остановиться и, чертыхаясь и увязая в ледяной жиже, подошел ближе. Тулуп оказался человеком. Мертвым крестьянином. Он лежал ничком, раскинув руки, и даже по тому, как неестественно была вывернута его левая рука, было ясно: он не просто упал с воза и замерз. Его убили. И, судя по глубокой ране на затылке, запекшейся корке черной крови в спутанных волосах, убили чем-то тяжелым и тупым. То ли обухом топора, то ли камнем.
Я наклонился, чтобы осмотреть тело, но тут подбежал ямщик, мужик лет пятидесяти, с бородой, похожей на войлок, и зашептал, мелко крестясь:
– Гос-споди помилуй! Спаси и сохрани! Барин, не подходите! Это ж Степка-дурачок! Из Богодуховки он. Тихий был, безобидный, грибы собирал, ягоды, в городе продавал. Царствие ему небесное…
– Из Богодуховки? – переспросил я, чувствуя, как странный холодок пробегает по спине. Название, незнакомое еще минуту назад, вдруг кольнуло чем-то смутно знакомым. Где-то я его уже слышал? В канцелярских бумагах? Или в матушкиных рассказах?
Я снова наклонился, чтобы перевернуть тело, но ямщик вдруг схватил меня за руку с неожиданной силой.
– Барин! Не троньте! Нехай лежит! Не трогайте, Христом Богом молю! Это ихнее, богодуховское. Там у них… самосуд. Али домовой замучил. Место тут глухое, чертово. Сказывают, еще при царе Алексее Михайловиче раскольники здесь скит спалили, и с тех пор нечисто. Ехать надоть, пока не стемнело. Заночуем на станции, а утром, с Богом, дальше.