Владимир Кожедеев – Сыскнадзор. Книга 2 (страница 2)

А Генри остался сторожить фон Штольца. Тот лежал в корыте, мокрый, скучный, побеждённый.

— Зачем ты это сделал? — спросил кот.

— Обида, — прошептал камер-юнкер. — Обида на императора. На жизнь. На себя. Хотел стать богатым. Знаменитым. А стал… никем.

— Ты стал преступником, — сказал Генри. — А преступники — это те, кто не умеет прощать. Обида прошла бы, а судимость останется. Ты пожалеешь.

— Уже жалею, — всхлипнул фон Штольц.

— Поздно, — ответил кот. — Теперь будет суд. И тюрьма. И перевоспитание. А может быть, и каторга. Но это не страшно. Главное — ты понял ошибку.

— Понял, — сказал камер-юнкер.

— Тогда замолчи. И жди полицию.

Через десять минут пришли гвардейцы, забрали преступника, вернули корону императору. Мышкина выпустили из тюрьмы. Мурку — из флигеля. Лизу-крысу — из мышеловки. Все собрались в кабинете на Офицерской.

— Генри, — сказал Мышкин, обнимая кота. — Ты спас меня. Снова.

— Я спас корону, — поправил Генри. — А ты — само собой. Ты мой хозяин. Как я без тебя?

— А я без тебя? — улыбнулся Мышкин. — Ты мой друг. Моя совесть. Мой нос.

— И медаль, — добавил Генри, надевая награду. — Не забывай про медаль.

— И про сметану, — сказала Мурка.

— И про сметану, — кивнул кот.

Они сели за стол, нажарили блинов, открыли сметану. Ели молча, с чувством, с толком, с расстановкой. Победа праздновалась. Обида забывалась. Жизнь продолжалась.

— Генри, — спросил Мышкин. — А ты веришь, что фон Штольца перевоспитают?

— Верю, — ответил кот. — В тюрьме есть сметана? Нет. Значит, он будет страдать. А страдание — лучший учитель.

— Лучше любви, — сказала Екатерина Алексеевна из стены.

— Лучше сметаны? — уточнил Генри.

— Лучше сметаны — только сметана, — ответила императрица. — А любовь и страдание — это так, добавки.

— Добавки не нужны, — сказал Генри. — Мне нужна сметана. И друзья. И покой.

— А приключения? — спросил Мышкин.

— Приключения — это работа, — зевнул кот. — А покой — это дом. Я люблю дом.

Он положил голову на лапы и закрыл глаза. Ему снился огромный город, полный запахов, тайн и сметаны. И он бежал по этому городу, ловил преступников, спасал короны и возвращался домой. К Мышкину. К сметане. К счастью.

А где-то в подвале Зимнего дворца, в пустой камере предварительного заключения, сидел фон Штольц и плакал. Он вспоминал свою жизнь, свои ошибки, свою обиду. И понимал, что всё могло быть иначе. Если бы он не украл корону. Если бы не написал ту записку. Если бы не боялся котов.

— Простите меня, — прошептал он в пустоту.

— Прощаем, — ответило привидение Екатерины Алексеевны, проплывая сквозь стену. — Но исправляйся. У тебя есть шанс.

— Какой?

— Тюрьма — это не конец. Это перерыв. Выйдешь — начнёшь заново. Будешь работать. Служить. Уважать котов. И всё будет хорошо.

— А корона? — спросил фон Штольц.

— Корона вернулась. Император счастлив. Сыщики на свободе. Усы при деле. Всё в порядке.

— А я?

— А ты — человек, который ошибся. Таких много. Но не все признают ошибку. Ты признал. Это твой первый шаг к свободе.

Камер-юнкер замолчал. В тюремной тишине он услышал, как где-то далеко мяукнул кот. И этот звук показался ему не страшным, а родным.

— Спасибо, Екатерина Алексеевна, — сказал он.

— Не за что, — ответила императрица и исчезла.

А на Офицерской улице, в кабинете Мышкина, всё спали. Коты, люди, крысы, сметана. И только корона на столике у императора сияла в лунном свете, напоминая о том, что даже самые ценные вещи могут быть утеряны, но, если есть друзья, коты и привидения — всё вернётся на круги своя.

Даже сметана.

Даже корона.

Даже счастье.

Глава 2.

После истории с короной прошло всего три дня. Император Николай Павлович, который наконец-то успокоился и снова начал нормально есть (включая любимую уху и блины со сметаной), столкнулся с новой катастрофой. За завтраком, когда подали второе, он привычно потянулся к столовому прибору, но ложки не было. Вместо неё на скатерти лежала крошечная серебряная вилочка для улиток.

— А где моя ЛОЖКА? — заорал император так громко, что фарфоровые тарелки задребезжали. — Серебряная, с вензелем, которой мой дед Пётр III хлебал щи?!

— Ваше Величество, — промямлил камер-юнкер (новый, потому что предыдущего посадили), — мы обыскали всю столовую. Ложки нет. Похоже, её…

— Украли! — закончил император и стукнул кулаком по столу. — Мышкина ко мне! И кота! И крысу! И привидение! Всех! Эта ложка — память! В ней — история! В ней — душа! Без неё я не ем!

Через час вся команда в полном составе стояла в императорской столовой. Мышкин осматривал стол, Генри нюхал скатерть, Мурка заглядывала под буфет, Лизы (обе) обыскивали углы, а Екатерина Алексеевна парила под потолком и комментировала.

— Запах, — сказал Генри, чихая. — Мыши. И… что-то ещё. Ржавчина. Или металл.

— Мыши не едят серебро, — заметил Мышкин.

— Но они могли его утащить, — возразил кот. — Мыши любят блестящее. Они собирают его в своих норках.

— Это предрассудок, — пискнула Лиза-крыса из кармана. — Мыши не коллекционеры. Крысы — да, но мы собираем сыр, а не ложки.

— А кто тогда? — спросила Мурка.

— Возможно, человек, — сказала Екатерина Алексеевна. — Я видела ночью тень. Маленькую, сутулую. Она прошмыгнула в столовую через буфетную.

— Через буфетную? — переспросил Мышкин. — Это помещение, где хранят посуду?

— И где живут… буфетчики, — добавил Генри. — А среди буфетчиков есть один подозрительный. Я его нюхал на прошлой неделе. От него пахнет сыром и воровством.

— Ты можешь определить «запах воровства»? — улыбнулся Мышкин.

— Могу, — серьёзно ответил Генри. — Это смесь страха, жадности и дешёвого одеколона. У буфетчика — именно такой.

Они направились в буфетную. Там, за длинным столом, сидел пожилой человек в белом фартуке и перебирал вилки. Увидев сыщиков, он побледнел, выронил вилку и попытался спрятаться под стол.

— Господин… как вас? — спросил Мышкин.

— Семён Семёнович Ложкин, — прошептал буфетчик. — Я не виноват! Это не я! Это она!

— Кто — она? — спросил Генри.

— Буфетная фея! — заорал Ложкин. — Она просит серебро! Если не дать — она насылает порчу! У меня третьего дня ноги свело! А вчера уши заложило! Я испугался и положил ложкой по её просьбе… то есть ложку… в назначенное место!

— Какое место? — спросил Мышкин.

— За печкой, в буфетной, в щели. Она сказала, что придёт ночью и заберёт. А я… я дурак, поверил!

— Где щель? — спросил Генри.