Владимир Кожедеев – Свет и тьма на стрелке (страница 7)

– Анна Григорьевна, – осторожно говорит он, – я должен рассказать вам правду. Даже если она покажется вам… странной.

И он рассказывает. Про Гостя, про договоры, про подводный город. Анна слушает, не перебивая, а потом вдруг говорит:

– Я знаю.

Русанов опешил:

–Что?

– Я знаю, – повторяет она. – Петр Ильич перед смертью говорил странные вещи. Бредил по ночам. Кричал про «немца в цилиндре», про то, что «срок подходит», просил прощения. Я думала – горячка. А теперь…

Она замолкает, потом поднимает глаза:

–Алексей Иванович, я хочу помочь. Я хочу понять. И если можно… отомстить.

Прогулка по кремлю. Они идут вдоль стены, внизу Волга, холодная, серая. Анна зябко кутается в шаль. Русанов снимает пальто, накидывает ей на плечи.

– Вы замерзнете, – говорит она.

– Я привык, – отвечает он. – Я, знаете, столько лет в холоде живу. После того как жена умерла…

Он осекается. Никогда никому не рассказывал.

– Расскажите, – тихо просит Анна.

И он рассказывает. Про жену, умершую при родах вместе с ребенком. Про то, как ушел со службы, потому что не мог больше видеть смерть. Про то, как стал частным сыщиком, чтобы хоть чем-то занять пустоту внутри.

– Я думал, сердце мое умерло, – заканчивает он. – А сейчас… не знаю.

Анна кладет руку ему на плечо:

–Не умерло, Алексей Иванович. Я чувствую.

Ночь перед битвой на мосту. Русанов приходит к Анне попрощаться. Он не знает, вернется ли.

– Я должен идти, – говорит он. – Если не вернусь… поминайте.

Она вдруг порывисто обнимает его:

–Вернитесь. Пожалуйста. Я не могу снова потерять.

Он целует ее в лоб и уходит.

Русанов вернулся. Живой, но еле стоящий на ногах. Анна ждала его на набережной всю ночь, продрогла, промокла под дождем, но не ушла.

Увидев его, она бросилась навстречу, повисла на шее, зарыдала.

– Живой… живой…

Он гладил ее по мокрым волосам и шептал:

–Живой. Теперь живой.

Весна 1917 года. Проводы.

Русанов уезжал в Петроград. Анна стояла на перроне, кутаясь в ту самую шаль.

– Я вернусь, – сказал он. – Как только закончится эта каша. Я вернусь за тобой.

– Я буду ждать, – ответила она. – Я умею ждать.

Он уехал. А она осталась. В Нижнем, в доме покойного мужа, одна. Смотрела на Волгу и ждала.

Но грянула революция, потом война гражданская, потом… Русанов оказался в Париже. Писал письма, но доходили ли они? Анна не отвечала.

1920 год. Париж – Нижний Новгород.

Русанов, старый, больной, доживал свой век в русском пансионе под Парижем. Писал мемуары. И каждую ночь ему снилась Анна.

Однажды ему принесли письмо. С обратным адресом: «Нижний Новгород, улица Рождественская». Дрожащими руками он вскрыл конверт.

«Алексей Иванович, если вы живы – приезжайте. Я всё та же. И я всё жду. Ваша Анна».

Он умер через неделю. От счастья, сказал доктор. От разрыва сердца. В руках у него нашли фотографию – женщина в траурном платье, бледная, красивая, с живыми глазами.

Они так и не встретились. Но их любовь осталась в этой истории – тихая, грустная, настоящая.

Глава 12.

Осень 1916 года. Нижний Новгород. Лазарет.

Иван, тот самый солдат, что пошел с крестным ходом, был ранен под Барановичами и приехал в Нижний долечиваться. Жил у тетки, ходил на перевязки в лазарет на Верхне-Волжской набережной.

Там он и увидел Машу. Маша была сестрой милосердия – молоденькая, лет девятнадцати, с косичками и огромными серыми глазами. Она меняла ему повязки, и руки у нее были легкие, теплые.

– Больно? – спрашивала она.

– Никак нет, – отвечал Иван, хотя было больно. Но при ней он готов был терпеть что угодно.

В лазарете. Иван выздоравливает, но специально задерживается, чтобы лишний раз увидеть Машу. Она смеется:

–Вы, Иван, притворяетесь. Рана уже зажила, а вы всё ходите.

– А я, Машенька, душой прихожу. Душа у меня раненая. Только вы и можете исцелить.

Она краснеет и убегает.

На набережной. Случайная встреча. Иван провожает Машу после смены. Они идут вдоль Волги, он рассказывает про войну, про фронт, про то, как страшно, когда рядом рвутся снаряды.

– Я молюсь за вас, – тихо говорит Маша. – Каждый вечер молюсь. Чтобы вернулись.

Иван останавливается:

–А за себя? За себя молишься?

– Зачем? Я тут, в тылу, в тепле. А вы там…

– Ты – это и есть мой тыл, Маша. Поняла? Если ты есть – я вернусь. Обязательно вернусь.

Ночь перед крестным ходом. Иван приходит к Маше прощаться. Не говорит куда идет – нельзя. Просто:

–Мне надо идти. Дело одно. Страшное дело. Может, не вернусь.

Маша бледнеет:

–Иван, не ходи. Прошу тебя. Останься.

– Не могу, – качает головой Иван. – Там люди наши. Инженер старый, купец, сыщик… Им помощь нужна. А я солдат. Мое дело – защищать.

Она смотрит на него, и в глазах слезы:

–Тогда возьми. – Она снимает с шеи маленький образок Николая Чудотворца. – Бабушкин. Всю войну простоял. Спасал. Пусть и тебя спасет.

Иван надевает образок, целует Машу в лоб и уходит в ночь.

На мосту.

Во время битвы, когда утопленники набросились на крестный ход, один из них схватил Ивана за горло. Холодные пальцы сдавили дыхание, в глазах потемнело. Иван уже терял сознание, но вдруг образок на груди обжег кожу, вспыхнул теплым светом. Утопленник зашипел и отшатнулся.