Владимир Кожедеев – Свет и тьма на стрелке (страница 4)

Гость рассмеялся. Смех разнесся над Волгой, и от него замерзала вода.

– Глупый. Серебро мне не страшно. Я не упырь. Я – дух этого места. Я – сама Волга. Та ее часть, что не приняла крещения. Я здесь был до вас и буду после. А вы, людишки, строите мосты, пароходы пускаете, думая, что покорили реку. Но река не покоряется. Река берет свое.

Он повернулся к Вересову:

–Ну что, инженер? Выбор за тобой. Откажешься от чертежа – мост рухнет. Ты умрешь под обломками, но душа твоя будет свободна. Оставишь всё как есть – мост перейдет ко мне, и ты будешь вечно ходить под водой с этими несчастными. Решай.

Вересов посмотрел на Бурмистрова, на Русанова, на толпу мертвецов. Потом на свой мост – прекрасный, ажурный, выстраданный.

– Я.. – начал он.

В этот момент Русанов сделал шаг вперед:

–Постойте! Я понял! Я понял, как вас победить!

Все замерли.

Русанов, сыщик до мозга костей, вдруг заговорил быстро и четко, как на допросе:

–Вы говорите, что вы – дух места. Но место это – Стрелка. Слияние двух рек. Оки и Волги. Две реки – две силы. А вы – один. Значит, вы не хозяин. Вы только половина! Вторая половина – та, что добрая, – она молчит! Но если ее призвать…

Господин Ч. перестал улыбаться. Впервые на его лице появилось беспокойство.

– Откуда ты…

– Я сыщик, – усмехнулся Русанов. – Я ищу правду. И я нашел ее в старых церковных книгах. Когда крестили Русь, на Волге были места, где язычество ушло под воду, но не умерло. А были места, где святая вода победила. Стрелка – граница. Здесь добро и зло встречаются, но не смешиваются. Вы – зло. Но есть и добро!

Русанов рванул ворот рубахи, вытащил наперсный крест, который дал ему Бурмистров, и шагнул к перилам:

–Волга-матушка! Слышишь ли ты меня? Ты поила нас, кормила, ты была нам дорогой! Не отдавай нас этому! Прогони тьму!

Волга заволновалась. Вода забурлила. Из глубины, из-под моста, начал подниматься свет. Не яркий, а мягкий, серебристый, как лунная дорожка, но теплый.

Господин Ч. зашипел и начал отступать.

– Нет! Не смейте! Это мое место!

– Не твое! – крикнул Вересов, вдруг обретая силу. – Наше! Русское! Божье!

Он вырвал из рук Бурмистрова крест и, высоко подняв его над головой, пошел на Гостя.

Свет из воды ударил в крест, отразился и попал прямо в Гостя. Тот закричал – страшно, нечеловечески – и начал таять, как туман на рассвете.

Фигуры утопленников заколебались, посветлели и.. исчезли. Растворились в воздухе.

А мост… мост задрожал.

Они сидели на берегу, трое измученных людей. Мост стоял. Уцелел. Только перила кое-где погнулись, да чугунные плиты потрескались.

– Выстоял, – прошептал Вересов. – Не рухнул.

– А Гость? – спросил Русанов.

– Ушел, – ответил Бурмистров, протирая лоб. – Но не насовсем. Такое не уходит насовсем. Он будет ждать. Может, сто лет, может, двести. Но вернется. Место есть место.

Над Волгой вставало солнце. Пароход дал гудок. Начинался новый день.

Вересов повернулся к Русанову:

–Спасибо, сыщик. Ты спас не только меня. Ты спас всех нас. Как ты догадался? Про две реки?

Русанов устало улыбнулся:

–Это не я догадался. Это старый понтонер сказал: «Волга – мать, Ока – дочь. Когда они встречаются, сила рождается. Только не всякая сила – злая». Я просто сложил два плюс два. Как в детективе.

Они рассмеялись. Впервые за много дней.

Но когда Русанов обернулся на мост, ему показалось, что в тени одной из ферм мелькнула знакомая фигура. В цилиндре. И помахала рукой.

Он протер глаза – никого.

Только Волга несла свои воды к далекому Каспию, равнодушная к делам людским. Или не совсем равнодушная…

1917 год. Революция.

Через год мост имени Вересова горел. В него стреляли из пушек красные и белые, по нему отступали армии, под ним тонули обозы.

Николай Андреевич Вересов умер в своем доме за месяц до революции – во сне, тихо, с улыбкой.

Бурмистров пропал без вести, когда его баржи реквизировали матросы.

А Русанов… Русанов уехал за границу, в Париж. И до самой смерти, умирая в эмиграции в 1930-х, он писал мемуары. Одна глава называлась «Нижегородский черт». Ее никто не публиковал – сочли бредом сумасшедшего.

Но в одном из московских архивов эта рукопись сохранилась.

И кто знает, может быть, однажды, в полнолуние, на Стрелке снова появится человек в цилиндре…

Часть 2.

Глава 8.

Осень 1916 год. Нижний Новгород.

Листья облетели с кремлевских склонов. Волга стала свинцовой, тяжелой, по ней поплыла первая шуга. Война была далеко, но чувствовалась везде: в очередях за хлебом, в серых шинелях на вокзале, в тоскливых бабьих песнях.

Николай Андреевич Вересов не выходил из дома. После той ночи на мосту он сильно сдал: сердце шалило, руки тряслись, а по ночам его мучили кошмары. Ему снилось, что мост рушится, падает в воду, а из-под обломков выходят утопленники и тянут к нему руки.

Русанов остался в городе. Формально – доделывал расследование, фактически – присматривал за стариком и ждал. Чего? Он и сам не знал. Но чутье сыщика подсказывало: история не закончена.

Бурмистров пропал. Исчез через неделю после битвы на мосту. Его амбар заперли, приказчики разбежались, а в доме на Ильинке поселились какие-то дальние родственники, которые ничего не знали и знать не хотели.

Русанов сидел в номере Вересова, пил чай и слушал завывание ветра за окном. Старик дремал в кресле, укрывшись пледом.

В дверь постучали. Тихо, но настойчиво.

Русанов открыл. На пороге стоял Бурмистров. Но какой! Исхудавший, бледный, с диким блеском в глазах. Одет в какой-то рваный армяк, на ногах – лапти, в руках – старинная икона.

– Пусти, – хрипло сказал он и, не дожидаясь приглашения, ввалился в комнату.

Вересов проснулся, увидел купца и перекрестился:

–Ермолай! Живой! Где ж ты пропадал?

Бурмистров рухнул на стул, налил себе чаю прямо из самовара, обжегся, но не заметил:

–Где был? В таких местах, барин, куда поезда не ходят. Под водой был. У Гостя в гостях.

Русанов и Вересов переглянулись.

– Ты как понимаешь? – осторожно спросил сыщик.

Бурмистров залпом выпил чай, перекрестился на икону, которую принес (оказалось – Казанская Божья Матерь, старинного письма), и заговорил:

– После той ночи я домой пошел. Думал, отлежусь, отмолюсь. А ночью просыпаюсь – вода в избе. По колено. И течет откуда-то из угла, из-под половиц. Я туда, сюда – а вода всё выше. Выскочил на крыльцо, а там… там не улица. Там дно. Волжское дно. Иду по песку, а надо мной – вода, рыбы плавают, солнце светит, но сквозь воду. И тишина… страшная тишина. Только сердце стучит.

Вересов побледнел:

–Как же ты выбрался?