Владимир Кожедеев – Свет и тьма на стрелке (страница 2)
Сегодня срок истекал.
Николай Андреевич (теперь уже действительный статский советник, академик архитектуры) тяжело опирался на перила. За его спиной послышались шаги. Не по мосту – по воде.
– Вы пунктуальны, – раздался голос, не изменившийся ни на йоту.
Господин Ч. стоял на воде, прямо посреди Волги. Луна светила сквозь него, делая фигуру почти прозрачной. Цилиндр был на месте.
– Час настал, Николай Андреевич. Я пришел за платой.
– Забирай, – хрипло сказал старик. – Жизнь прожита. Я стар. Бери свою душу, если она тебе нужна.
Господин Ч. рассмеялся. Смех был похож на треск льда.
– Душу? Вы думаете, она мне нужна? Я беру то, что между водой и берегом. Двадцать лет назад вы стояли на берегу. Я стоял на воде. А между нами – пустота, переход, возможность. Теперь…
Господин Ч. взмахнул рукой, и по воде побежала рябь. Из-под моста, из темноты, начали подниматься фигуры. Много фигур. Купцы, подрядчики, чиновники – все те, кто заключал сделку за эти годы. Они стояли по пояс в воде и смотрели на старика пустыми глазами.
– …теперь, между нами, мост. Вы соединили берега. Уничтожили границу. Украли у реки тайну. И сегодня, в час расплаты, я забираю не вашу душу. Я забираю мост. Он перейдет в мое владение. Станет мостом между мирами. И каждую полночь по нему будут ходить… мои гости.
Фигуры в воде начали подниматься на опоры.
Старик в ужасе отшатнулся, но сильная рука схватила его за плечо и рванула назад, в тень пролета.
– Стоять, барин! – рявкнул знакомый голос. – Я ж говорил: место тонкое!
Рядом с Николаем Андреевичем стоял все тот же купец Бурмистров. Только теперь он был в старой кольчуге, с обрезом в руках, и за поясом у него поблескивали серебряные пули.
– Ермолай Савельич? Вы?.. Вы живы?
– А то! – оскалился купец. – Я, брат, двадцать лет за тобой слежу. Знал, что Гость явится. Нешто я допущу, чтоб мост, нашими мужиками строенный, чертям достался? Мы его освятим заново. Сейчас как пальнем серебром по бесам! Ты со мной, инженер?
Старик посмотрел на приближающихся утопленников, на улыбающегося Гостя, стоящего на воде, на свой прекрасный, проклятый мост. Взял из рук Бурмистрова запасной обрез.
– А была не была, – сказал он. – За Русь!
И ночь над Волгой разорвал выстрел.
Глава 4.
Николай родился не в Нижнем, а выше по Волге – в тихом купеческом Городце. Его отец, Андрей Ильич Вересов, был мастеровым, расписчиком деревянной утвари. Семья жила небогато, но честно: мать, Марфа, пекла калачи, отец расписывал прялки и дуги, а маленький Коля целыми днями пропадал на волжском берегу.
Он рос мальчишкой с вечно облупленным носом и мозолистыми руками. Лучшими друзьями его были:
Васька-Коршун – сорванец из соседней слободы, сирота, который промышлял кражей рыбы из чужих сетей, но имел золотое сердце.
Акимка-чужой – сын ссыльного поляка, вечно читавший потрепанные книжки, за что его били местные.
Вместе они лазили по обрывам, ныряли с барж и слушали бурлацкие песни. Именно тогда Коля полюбил Волгу. Но он же и боялся ее. Старики говорили, что в омутах под Городцом живет водяной – «хозяин», который топит тех, кто не уважает реку. Однажды Васька-Коршун чуть не утонул в таком омуте – его спас подоспевший бурлак, но мальчишка потом неделю бредил и рассказывал, что «кто-то белый и склизкий тянул его за ногу под воду».
Однажды мимо Городца проходил буксир— первый пароход, который увидел Коля. Огромная железная машина, пыхтящая, гремящая, плыла против течения, не обращая внимания на ветер и волны. Коля стоял на пристани, разинув рот. Рядом с ним оказался старый бурлацкий атаман, который сплюнул в воду и проворчал:
–Железка… Плюет на Матушку. Не к добру это. Рассердит реку – худо будет.
Но Коля не слушал старика. Он смотрел на пароход и думал: «Человек сделал железо сильнее воды. Значит, человек может всё».
Отец Коли умер, когда мальчику было 12. От непосильной работы, от чахотки. Марфа, оставшись одна, понимала: сыну надо дать образование, иначе пропадет. Она отвезла его в Нижний, в уездное училище. Жили впроголодь, снимали угол у дьячка в Подновье.
В училище Николай столкнулся с жестокостью: купеческие сынки смеялись над его лаптями и окающим говором. Но он был упрям. Учителя быстро заметили его талант к математике и черчению. Особенно выделял его старый учитель физики, поляк Казимир Станиславович Завадский (возможно, отец Акимки-чужого, который помог земляку).
Завадский говорил:
–Ты, Вересов, не просто считаешь – ты видишь конструкцию. У тебя дар. Таким, как ты, мосты строить, а не лапти плести.
В 15 лет Николай уже давал частные уроки отстающим купчикам, чтобы помочь матери. Он часами простаивал на кремлевском валу, глядя на Стрелку. Место слияния двух рек завораживало его. Он тогда еще не знал, что оно станет его судьбой и проклятием.
Блестяще сдав экзамены, Николай уехал в столицу. Это был другой мир. Гранит, чугун, точные расчеты. Он жадно впитывал знания. Друзей в институте у него было мало – он всё еще был «серым» волжанином среди столичной золотой молодежи. Но он подружился с Никитой Раевским – аристократом, который, в отличие от других, презирал чванство и тоже увлекался инженерией.
Никита стал его единственным настоящим другом в Петербурге. Они вместе просиживали ночи над чертежами, спорили о новых технологиях, мечтали о великих стройках.
Разговор друзей (ночь перед выпуском):
Никита (наливая коньяк):
–Ну что, Коля, скоро распределение. Останешься в столице? Тут карьера, связи, императорские дворцы…
Николай (глядя в окно на Неву):
–Нет, Никита. Я поеду домой. На Волгу.
Никита (удивленно):
–Зачем? Там же глушь, лес, купцы дикие. Твой талант там зачахнет.
Николай:
–Ты не понимаешь. Я должен построить мост там, где две реки встречаются. Я с детства думаю об этом. Там дно тяжелое, течение хитрое – никто не может. А я смогу. Я знаю Волгу. Я ее… чувствую.
Никита (серьезно):
–Чувствовать реку – это хорошо. Но ты, главное, не влюбись в неё. Говорят, волжские омуты затягивают. Не только тела, но и души.
Николай рассмеялся, но смех вышел нервным.
После института Николай вернулся в Нижний не просто инженером – он вернулся с миссией. Его проект моста через Волгу (соединяющего Нижний с ярмарочной стороной) признали гениальным, но слишком дорогим и сложным. Требовалось «пробить» его в столице, найти деньги.
И тут начались странности. Подрядчики, с которыми он говорил, внезапно отказывались от сделок. Один купец, согласившийся финансировать изыскания, через неделю утонул в Волге – упал с лодки в полный штиль. Другой сошел с ума и бормотал про «немца в цилиндре, который предлагал сделку».
Николай метался. Он уже хотел бросить всё и вернуться в Петербург. Но мать, постаревшая Марфа, глядя на него с иконой в руках, сказала просто:
–Не бойся, Коля. Дело твое правое. А ежели кто темный на пути встанет – так на то и вера наша, чтоб тьму отгонять. Только помни: за всё платить надо. Не деньгами – собой.
Николай не понял тогда этих слов. Он думал, мать говорит о здоровье и честном труде.
А через неделю он поехал на ярмарку закупать оборудование. И там, на Стрелке, его нашел Господин Ч.
Глава 5.
Возвращение к настоящему (ночь на мосту, 1916)
Старый Николай Андреевич, стоя на мосту с обрезом в руках, вдруг увидел всю свою жизнь как на ладони.
Он вспомнил Ваську-Коршуна (который спился и умер в канаве – душа, которую сгубила не река, а горе). Вспомнил Акимку (который стал народовольцем и сгинул на каторге). Вспомнил Никиту Раевского (погибшего в Русско-японскую войну, потому что «пошел защищать страну, мосты которой строят такие, как ты, Коля»).
И мать. Которая умерла за пять лет до того, как мост достроили. Она так и не увидела его творение.
– Марфа права была, – прошептал старик. – Заплатил. Всеми вами заплатил. Один остался.
– Эй, инженер! – рявкнул Бурмистров, передергивая затвор. – Не раскисай! Они стрелять будут – ты крестись и жми на спуск. Серебро беса – как кипяток!
Николай Андреевич Вересов, мальчик с волжского берега, столичный инженер, строитель и гордец, вытер слезы и вскинул ружье.
Фигуры в воде поднимались на мост. Господин Ч. стоял на воде и улыбался своей вечной, ледяной улыбкой.
– За Волгу! – крикнул старик и выстрелил.
Глава 6.
За три дня до событий на мосту, когда Николай Андреевич еще метался в предчувствии расплаты, на перрон Нижнего Новгорода сошел худощавый господин в длинном пальто и котелке. В руках – потертый саквояж, в глазах – усталость человека, который видел слишком много смертей.