Владимир Кожедеев – Правда имперского Петербурга (страница 1)
Владимир Кожедеев
Правда имперского Петербурга
Часть 1. Дело о надтреснутом венце.
Глава 1.
Осень 1865 года выдалась в Петербурге на редкость гнилая. Уже в середине сентября Нева дышала промозглым туманом, который, подобно призраку, заползал в парадные подъезды на Английской набережной и не брезговал ютиться в подворотнях Коломны. Липкая морось, не то дождь, не то изморось, кропила городские мостовые с утра до вечера, превращая гранит и брусчатку в вечно скользкое зеркало, в котором дробился тусклый свет керосиновых фонарей.
В такой вот промозглый вечер, когда хотелось закутаться в шинель до самых бровей и бежать без оглядки к спасительному теплу, на Вознесенском проспекте, в доме купца Тарасова, происходило событие, которому суждено было нарушить монотонную жизнь столичной полиции.
В бельэтаже, в квартире отставного штабс-капитана Сергея Ильича Зимовьева, царило то особенное, тягучее оживление, какое бывает только на карточных вечерах. Из-за тяжелых портьер доносился звон шпор, сдержанный смех дам и тот неповторимый, сухой треск тасуемых колод, который для завсегдатая звучит слаще любой симфонии.
В гостиной, отделанной под орех, за зеленым сукном стола сошлись четверо. Хозяин дома, Зимовьев, человек лет сорока с благообразной, но уже отмеченной печатью усталости внешностью, метал банк в штосс. Напротив него, нервно теребя бакенбарды, сидел князь Дмитрий Павлович Шуйский – молодой человек из тех, кого называют «золотая молодежь», промотавший уже половину состояния, но сохранивший аристократический лоск и дерзкий взгляд. Рядом с князем, широко расставив локти, помещался отставной ротмистр Воронцов, здоровяк с побагровевшим от выпитого лафита лицом. Четвертый же игрок держался особняком.
Это был господин средних лет, в безукоризненном фраке, с лицом, напоминающим восковую маску – бледным, неподвижным, с тонкими, плотно сжатыми губами. Звали его Адольф Иванович Фон-Лембке, и в столице он слыл человеком загадочным: служил по министерству иностранных дел, имел чин коллежского советника, но о роде его занятий ходили лишь смутные слухи. Говорили, что он близок к влиятельным лицам в Третьем отделении, но сам Фон-Лембке никогда этого не подтверждал. Он играл молча, хладнокровно и, кажется, выигрывал.
– Атанде-с! – звонко произнес Зимовьев, открывая карту. – Вам, князь, дама. Увы, не ваша.
Шуйский с досадой швырнул карту на стол. Перед ним лежала внушительная кучка ассигнаций и золотых империалов, и с каждой сдачей она таяла на глазах. Фон-Лембке, напротив, подвинул к себе очередной выигрыш, даже не взглянув на него.
– Что же это вы, Адольф Иваныч, словно не играете, а приходно-расходную книгу ведете? – хохотнул Воронцов, наливая себе еще вина. – Ни эмоций, ни страсти! То ли дело мы, грешные: душа нараспашку!
– Душа нараспашку, ротмистр, ведет к тому, что карманы также оказываются нараспашку, – сухо ответил Фон-Лембке, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. – Я предпочитаю точность.
В этот момент в прихожей послышался шум. Зимовьев нахмурился и, извинившись, вышел. Через минуту он вернулся в сопровождении невысокого, ладно скроенного человека в мундире Семеновского полка. У вошедшего было открытое, даже несколько простоватое лицо, украшенное пшеничными усами, и живые, наблюдательные глаза.
– Господа, позвольте представить: мой старый товарищ, поручик Алексей Петрович Ракитин, – объявил Зимовьев. – Только что из Царского Села, проездом в столицу. Алексей, мы тут немного режемся в банчок. Не желаешь ли присоединиться?
Ракитин учтиво поклонился обществу, но его взгляд на мгновение задержался на Фон-Лембке дольше, чем на остальных. Что-то неуловимое в осанке и бесстрастном лице коллежского советника привлекло его внимание.
– Благодарствую, Сергей Ильич. С дороги я, лучше посижу в сторонке, посмотрю на вашу баталию, – ответил поручик, присаживаясь в кресло у камина.
Игра продолжилась. Ракитин, грея руки у огня, наблюдал. Он видел, как азарт искажает красивое лицо князя, как Воронцов, проиграв очередную ставку, со злостью сминает атласный рукав своего сюртука. Видел он и другое: полнейшее спокойствие Фон-Лембке, который, казалось, играл не с живыми людьми, а с механизмами, заранее просчитывая их ходы.
Внезапно Зимовьев, только что собиравшийся метать новую талию, побледнел, схватился за горло и, не издав ни звука, повалился грудью на стол. Карты, золото, подсвечники – все полетело на пол. В гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шипением упавшей свечи.
Первым опомнился Ракитин. Он вскочил с кресла и бросился к другу. Зимовьев был мертв. Лицо его посинело, глаза закатились, а на губах выступила розоватая пена.
– Доктора! Ради бога, доктора! – закричал Воронцов, но все понимали, что это бесполезно.
Князь Шуйский стоял, вжавшись в спинку стула, и его била мелкая дрожь. Фон-Лембке же оставался неподвижен, лишь на его восковом лице обозначилась едва заметная складка меж бровей.
Ракитин осторожно, стараясь ничего не трогать, осмотрел тело. Рядом с рукой покойного на полу валялась опрокинутая рюмка, из которой Зимовьев за несколько минут до этого пригубил мадеру.
– Прошу никого не покидать комнату, – твердо произнес поручик, и в его голосе, вопреки его простоватой внешности, послышались стальные нотки. – Я сейчас же пошлю за полицией. И за доктором, чтобы установить причину смерти.
– Но… позвольте! – возмутился князь Шуйский, обретя дар речи. – Кто вы такой, чтобы здесь распоряжаться? Мы все люди известные, почтенные…
– Я – друг покойного, князь, – перебил его Ракитин. – И офицер его величества. А вы, – он обвел взглядом присутствующих, – вы все сидели с ним за одним столом, когда он пил свое последнее в жизни вино.
Говоря это, он краем глаза следил за Фон-Лембке. Тот медленно достал из кармана жилета золотые часы-луковицу, щелкнул крышкой, взглянул на циферблат и так же неторопливо убрал их обратно. В этом жесте чувствовалось не волнение, а скорее скучающая констатация факта. Часы показывали половину двенадцатого ночи.
Ракитин вышел в прихожую, чтобы отдать распоряжения своему денщику. Когда он вернулся, в гостиной повисла тяжелая, звенящая тишина. Четверо мужчин и двое застывших в ужасе лакеев смотрели на тело человека, который всего пять минут назад был полон жизни, метал карты и смеялся. А за окнами, как ни в чем не, бывало, все так же сеял свою бесконечную морось промозглый петербургский дождь, смывая следы, которых еще никто не успел оставить.
Начало было положено. Смерть титулярного советника Зимовьева, нелепая и внезапная, стала для поручика Ракитина первым шагом в лабиринт, где наградой была лишь истина, а платой за ошибку могла стать собственная жизнь. И где фигура невозмутимого коллежского советника Фон-Лембке маячила темным, неразгаданным силуэтом.
Вот продолжение детективной истории.
Глава 2.
Полиция прибыла удивительно скоро. Околоточный надзиратель Канайкин, грузный мужчина с одышкой и скептическим выражением лица, осмотрел место происшествия с ленивой обстоятельностью человека, видавшего виды. Доктор, молодой ординатор из Мариинской больницы, констатировал смерть от «апоплексического удара», однако отметил про себя странный запах, исходивший от рюмки покойного, – горький миндаль, едва уловимый, почти растворенный в букете мадеры.
– Отравление синильной кислотой, – тихо сказал он Ракитину, когда они отошли в сторону. – Или, что вероятнее, цианистым калием. Действует мгновенно. Но для протокола… – доктор замялся. – Для протокола это будет удар. Слишком много чести для купца Тарасова – расследовать отравление в его доме. Начальство не любит скандалов.
Ракитин понял. В империи, где любое происшествие могло стать предметом политического дознания, проще было списать смерть на несчастный случай или дурную кровь.
– А рюмка? – спросил поручик.
– Рюмку, разумеется, надлежит описать и опечатать, – наставительно произнес подошедший Канайкин. – А господам, – он кивнул на игроков, – надлежит дать подписку о невыезде. Формальность-с.
Князь Шуйский возмущенно фыркнул, Воронцов мрачно насупился, а Фон-Лембке впервые за весь вечер позволил себе улыбнуться – холодно и отстраненно.
– Разумеется, – произнес он. – Мы все заинтересованы в прояснении этого печального недоразумения.
Ракитина эта улыбка кольнула, как осиное жало.
Прошло три дня. Официальное следствие, как и предсказывал доктор, зашло в тупик. Рюмка, в которой обнаружили следы яда, была объявлена принадлежащей самому Зимовьеву, и версия самоубийства выглядела наиболее удобной для полиции. Мотивов, правда, не находили: Зимовьев, хоть и проигрывал в карты, не был разорен, имел небольшое, но верное состояние и, по словам знакомых, собирался жениться.
Ракитин не мог с этим смириться. Зимовьев был его однополчанином, они вместе служили на Кавказе, вместе ходили в штыковую на черкесские завалы. Такой человек не стал бы сводить счеты с жизнью за карточным столом, да еще и отравившись у всех на глазах, словно в дешевом мелодраматическом театре.
На третий день, заручившись поддержкой своего полкового командира, имевшего связи в Третьем отделении, Ракитин получил доступ к материалам дела. Бумаги были скудны, но одна деталь заставила его насторожиться. В описи имущества покойного значилась странная пропажа: серебряный портсигар с вензелем, подаренный Зимовьеву еще на Кавказе. Портсигар исчез. Лакеи клялись, что видели его на столике в гостиной перед началом игры. После смерти хозяина портсигара не нашли.