Владимир Кожедеев – Пляшущий сыщик (страница 3)
Первая их стычка случилась на уроке чистописания. Сеня подставил ножку Аркадию, тот полетел с чернильницей прямо на каллиграфический пропись учителя. Учитель, старый хрыч Лопухов, поставил двойку и оставил после уроков переписывать "Букву аз есть зерцало" сто раз.
Вторая — на Рождественском утреннике. Сеня громко объявил, что у Аркадия штаны зашиты "не по моде, а по нищете". Аркадий в ответ назвал Сеню "Копчённым поросёнком". Дрались в гардеробе, повалив три вешалки и шинель самого директора.
Но главное — крыса.
Урок Закона Божьего вёл протоиерей отец Евлампий, человек мягкий как воск и глухой как тетерев на току. Он читал "Блаженны нищие духом", а класс тихо занимался своими делами. Аркадий сидел на предпоследней парте и строил из лупы и коробки из-под ваксы "увеличительный прибор для чтения следов".
И вот во время молитвы "Отче наш" он открыл портфель и… оттуда прыгнула крыса.
Мёртвая. Стеклянными глазами. С хвостом, завязанным бантиком.
Аркадий заорал. Класс заорал. Отец Евлампий, решив, что начался Страшный суд, упал на колени и начал отпевать всех присутствующих. Крысу схватил за хвост самый смелый гимназист — здоровенный Панька Кабанов — и выкинул в форточку. Форточка открывалась во двор учительской, где в это время инспектор пил чай с баранками. Крыса приземлилась точнехонько в стакан инспектора.
Скандал был чудовищный. Аркадия обвинили в богохульстве, хулиганстве и надругательстве над имуществом. Хотели исключить.
Но тут выступила горничная Копчиков, старая и болтливая Акулина (тёзка экономки). Она шепнула на ухо учителю чистописания, что видела, как Сеня Копчик накануне подходил к портфелю Клюквина. Тайное следствие, проведённое самими гимназистами (Аркадий мобилизовал Ваню и ещё двух обиженных Сеней мальчишек), обнаружило улику: в кармане куртки Сени лежал кусок верёвки, которой был завязан бантик на крысином хвосте.
Истина восторжествовала. Аркадия оправдали, а Сеня получил строгий выговор, три дня домашнего ареста и запрет посещать "вкусные перемены" (пятничные пирожки с печёнкой). Но ненависть не угасла.
— Ты заплатишь, Клюквин, — прошептал Сеня, проходя мимо Аркадия после оглашения приговора. — Я тебя сгною. Может, не сейчас. Но когда вырасту — ты пожалеешь. Твои дети пожалеют. И даже твоя собака, если она у тебя когда-нибудь будет.
— У меня кот, — ответил Аркадий. — И он тоже тебя боится?
— Смейся, — Сеня улыбнулся своей ангельской улыбкой. — Но у тебя никогда не будет ничего. Ни чина, ни семьи, ни покоя. Потому что я, Копчик, умею ждать.
И он сдержал слово.
Спустя много лет, в Петербурге, когда Аркадий Клюквин уже стал "Пляшущим сыщиком", имел жену Лизу и маленькое бюро, именно Сеня Копчик, ныне "влиятельный коммерсант", начал свою игру. И пришёл к Лизавете с шантажом, держа в рукаве ту самую детскую крысу — не мёртвую теперь, а живую, из прошлого.
Но об этом — в следующих главах.
Глава 3.
Тётушка Аркадия, Аделаида Филипповна Клюквина (в девичестве Штольц), была женщиной эксцентричной, богатой и настолько вредной, что даже дворник её боялся. Она носила кринолины времен Николая Первого, держала четырёх мопсов с именами греческих философов и коллекционировала антикварные безделушки, среди которых затесалась та самая лупа.
Лупа была ювелирной работы: золотая оправа, рукоять из слоновой кости, а в центре линзы — крошечный бриллиант в виде мухи. Зачем муха — никто не знал. Тётушка утверждала, что «это для пристального взгляда на подноготную». Аркадий же использовал лупу в основном для того, чтобы рассматривать пятна на сюртуке и проверять, не поддельный ли сыр в трактире.
— Аркаша, — сказала тётушка при вручении подарка, поглаживая мопса Аристотеля по пузу, — ты коллежский регистратор, что по сути то же самое, что дворник, но с правом переписывать бумажки. Однако кровь Штольцев течёт в твоих жилах. Мы не прозябаем. Мы сверкаем. Даже если сверкаем только лупой.
С этими словами она вручила футляр, чмокнула племянника в лоб и тут же забыла о его существовании до следующего Рождества.
Аркадий же, получив записку из проруби и вызволив из капусты картёжника Федьку, понял: лупа нужна. Срочно. Ибо история с подвалом была не единичной.
В течение недели в Петербурге произошло ещё три подобных случая. В хлебных подвалах на Лиговке, Загородном и даже у Сенной площади находили тайные склады. Но не с заложниками, а с деньгами. Вернее, с фальшивыми деньгами. Искусно сделанными. Настолько искусно, что фальшивки можно было отличить от настоящих только при помощи: а) ювелирной лупы, б) десятилетнего опыта кассира или в) случайного удара кулаком по столу, от которого «червонец» разваливался на две половинки, как муха в оправе.
Одна из таких фальшивок попала к Аркадию через Федьку Свистунова (который, уходя в подполье, успел прихватить пару «образцов»).
— Смотри, Клюквин, — сказал Федька, выкладывая на стол грязную трёшницу. — Бумага вроде хорошая, но краска осыпается. А если лизнуть — вкус чернильный, а не как у настоящей.
— Ты лизнул казённый кредитный билет? — ужаснулся Аркадий.
— А что? «В тюрьме всё равно кормят хуже», —философски заметил Федька и исчез в ночи.
Аркадий начал слежку. Медленно, неуклюже, но с упорством, достойным лучшего применения.
Он выяснил, что фальшивки появляются в городе по четвергам и воскресеньям. Развозят их якобы с доставкой хлеба. Подводы с калачами и баранками заезжают в подвалы, а выезжают оттуда уже с мешками, в которых не мука, а «белые» (так фальшивомонетчики называли поддельные ассигнации).
Аркадий вооружился. Кроме лупы, он взял с собой:
- блокнот (клетчатый, с рисунками уточек на обложке — других не было);
- карандаш (вечно ломался);
- свисток (чтобы звать городового, но свисток был игрушечный, из рождественского киндер-сюрприза);
- и револьвер системы «Смит-Вессон», который стрелял через раз и то если его молили.
Первый день слежки прошёл удивительно: Аркадий замаскировался под торговца пирожками. Он нацепил засаленный фартук, нарисовал усы углём и вышел к Лиговке с лотком, на котором лежали… два чёрствых пирожка и муха.
— Пирожки! — кричал он. — Горячие! С мясом! С совестью!
На него никто не обращал внимания. Зато подводы ехали одна за другой. К вечеру Аркадий замёрз, съел пирожки сам (муху выплюнул) и потерял карандаш. Однако сделал открытие: все подводы принадлежали одному хозяину — пекарю Берестову. Тому самому, у которого в подвале томился Федька.
— Берестов — крючок, — записал Аркадий на клочке бумаги, — его надо брать.
И тут случилась катастрофа.
Аркадий стоял на углу Невского и Лиговки, когда заметил, что к подводе приближается подозрительная фигура. Маленькая, юркая, в сером пальто и шляпке с вуалью.
— Ага! — прошептал Клюквин. — Сообщница!
Он бросился к фигуре, схватил её за руку и громко объявил:
— Именем закона! Вы арестованы!
Фигура обернулась. Под вуалью оказалось не лицо преступницы, а лицо девушки. Лет девятнадцати, с огненно-каштановыми волосами, заплетёнными в тугую косу, с веснушками на носу и с глазами такого цвета, что Аркадий на секунду забыл, как дышать.
— Что-о-о? — переспросила девушка голосом, который мог расплавить чугун.
— Я… э-э-э… — начал Аркадий, но не успел.
Девушка, не говоря ни слова, свободной рукой отвесила ему такую оплеуху, что его пенсне улетело в сугроб, котелок покатился по мостовой, а сам он сделал три невольных шага назад и сел прямо в грязный лед.
— Дурак! — крикнула девушка. — Хам! Подонок! Я три часа следила за этой подводой, а ты всё испортил! Из-за тебя они заметили слежку и уедут!
— Но вы же… — Аркадий попытался встать, поскользнулся на собственной фуражке и шлёпнулся снова.
— Я кто? По-твоему, женщина не может быть сыщиком? — девушка упёрла руки в бока. — Я, сударь мой, уже три недели веду это дело! Дядю моего оклеветали — и виноваты в этом именно пекари! А ты, с позволения сказать, «коллежский регистратор», только всё портишь!
Откуда она знала его чин — Аркадий не успел удивиться. Потому что в этот момент подвода рванула с места, а из неё выскочили двое здоровенных мужиков с ломами.
— Вяжи их! — заорал один. — Обеих!
Началась драка.
Аркадий никогда не был бойцом. Но тут он взбодрился. Первым делом выхватил игрушечный свисток и дунул изо всех сил. Раздался тоненький «пиу-пиу» — в ответ двое городовых, услышав этот нелепый звук, решили, что балуются дети, и пошли дальше.
— Отлично! — крикнула девушка, ловко уходя от удара ломом и сбивая мужика с ног подсечкой. — Твой свисток — полный провал!
— Ах так? — обиделся Аркадий и в сердцах запульнул в нападающего… лупой. Ювелирной, с бриллиантом, подаренной тётушкой.
Лупа, описав дугу, попала мужику точно в лоб. Бриллиантовая муха отпечаталась на его коже красным пятном. Мужик взвыл, закрыл лицо руками, споткнулся о собственный лом и кубарем покатился под колёса подводы. Повозка накренилась, мешки с деньгами посыпались на мостовую, и поддельные червонцы разлетелись, словно жёлтые листья в ветреный день.
— Ай! — сказала девушка. — Неожиданно.
— Дедукция! — гордо ответил Аркадий, хотя никакой дедукции не было, была чистая глупость.
В этот момент прибыл настоящий околоточный. Взяли обоих мужиков. Но подвода ушла.
Девушка стояла, тяжело дыша, с выбившейся из-под шляпки прядью волос, и смотрела на Аркадия так, будто решала — задушить его или расцеловать.