Владимир Кожедеев – Пляшущий сыщик (страница 2)
— Ты теперь влип, Клюквин. Копчик узнает, что ты меня вызволил, — припомнит. Он теперь с полицией дружит, с градоначальником в карты играет. Тебя со службы выгонят, в лучшем случае — в солдаты отправят.
— Не боюсь, — соврал Аркадий. — У меня есть дедукция.
— Иди ты со своей дедукцией, — вздохнул Федька. — Ладно. Я ухожу в подполье. Но имей в виду: ты мне теперь друг навек. А друзей я не забываю. Если что — зови. Я хоть и картёжник, а за свои верёвки ответить умею.
Они пожали друг другу руки. Федька ловко скрылся в тени. А Аркадий остался в сыром складе, с капустным рассолом на сюртуке, без шапки (фуражка ушла на вылов бутылки) и с ощущением, что жизнь его только начинается.
Именно отсюда и начался путь нашего героя. Путь, полный скандалов, ссор, драк, слёз, свадеб и предательств. Путь человека, которого газеты назовут «Пляшущим сыщиком», а друзья — просто «наш недотепа Аркаша».
Но это — уже история следующих глав.
Глава 2.
Провинциальный уездный городок Кирсанов, в котором Аркадий Клюквин провёл своё босоногое и конопатое детство, был местом, где время текло медленнее, чем смола по сосновой коре. Главную улицу, Московскую, мостили булыжником ещё при бабушке Николая Первого. С тех пор булыжники никуда не делись, а лишь глубже вросли в землю, словно решили там и умереть.
Дома были деревянные, резные, с петухами на крышах и неизменными геранью на подоконниках. Город просыпался под крик петухов и храп городничего Пантелея Ильича, человека столь огромного, что при каждом чихе в соборе Богоявления гасли лампадки.
Двенадцатилетний Аркаша был мальчишкой с вечно взлохмаченными рыжими вихрами, торчащими, как пучки проволоки, и носом, который постоянно обдирал о заборы, поскольку взгляд сыщика чаще всего был устремлён не под ноги, а вдаль — туда, где клубились преступления.
Первая его серьёзная слежка состоялась в тёплый майский полдень. Объектом стал местный лавочник, купец второй гильдии Самуил Моисеевич Шниперсон — человек с бакенбардами, напоминавшими веники, и с привычкой подозрительно оглядываться по сторонам, вынося утром мусорное ведро.
— Тут нечисто! — сказал Аркаша своему единственному на тот момент другу Ване Дроздову, тощему бледному мальчику с вечно засохшей корочкой на губе. — Я видел, как Шниперсон вчера вечером выскользнул из лавки с большим свёртком. И свёрток мяукал!
— Мяукал? — переспросил Ваня с сомнением. — Может, у него там кот в мешке?
— Не кот, а краденое! — горячился Аркаша. — Или похищенный младенец, переодетый в кошку. Пойдём, Ваня! Это наше дело — защищать угнетённых!
Три часа они лежали в крапиве напротив лавки Шниперсона. Крапива кусалась, от крапивы у Аркаши распухла левая щека, а у Вани — правое ухо. Шниперсон же тем временем вышел, снова огляделся, юркнул в подворотню и… начал раскладывать в укромном дворике плошки с молоком и обрезки колбасы для бездомных кошек. Кошек было четырнадцать штук. Все сытые, все благодарные, все ластились к лавочнику, как к родному отцу.
— Вот так преступление, — прошептал Ваня, дрожа от холода (крапива была холодная). — Колбасный заговор.
— Это он притворяется! — не сдавался Аркаша. — Под видом кошек он передаёт шифровки…
Но в этот момент одна из кошек, самая наглая — трёхцветная и бесхвостая — забралась на забор и с точностью снайпера прыгнула Аркаше прямо на голову. Когти, визг, вопли — и лавочник Шниперсон, выскочив с ухватом из подворотни, обнаружил двух малолетних шпионов в зарослях крапивы.
— Полицию! — закричал он. — Шпионы! Немецкие! Или хуже — гимназисты!
Аркашу и Ваню доставили к городничему. Городничий, разобравшись, что к чему, от души посмеялся, угостил мальчиков калачом и отпустил с миром, но велел передать отцу Аркадия, мелкопоместному дворянину Евграфу Сидоровичу, что сын его «растёт государственным умом, но на место ему не библиотека, а батальон».
Отец, человек суровый и усатый, вместо батальона ограничился подзатыльником и запретом на сыск ровно на неделю.
— Учи, — сказал он, — лучше латынь. От латыни хоть ум есть, а от сыска — одна крапива.
Гимназия в Кирсанове была заведением с древними традициями, пахнущим мелом, варёными яйцами и розгами, которые держали в специальном шкафу в учительской. Шкаф этот запирался, но ключ от него висел на гвоздике рядом — для удобства.
Преподаватель латыни, некто Лука Филиппович Огрызков, был человеком удивительной наружности: совершенно лысым, но при этом свято верившим, что носит пышный парик из конского волоса. Парик этот (рыжеватый, торчащий во все стороны) был предметом его гордости и горьким источником школьного юмора. Ученики за глаза называли Луку Филипповича «Плиний Старший, но без волос».
И вот однажды, в предпоследний четверг перед Рождеством, парик пропал. Исчез. Испарился. Был украден! Лука Филиппович явился на урок в ватной шапке-ушанке (дело было в классе, при печах) и с лицом, выражающим глубочайшую трагедию.
— У нас в гимназии вор! — объявил он дрожащим голосом. — Похищена государственная ценность! Я буду писать директору! Инспектору! Товарищу министра народного просвещения!
Класс замер. Аркадий Клюквин, чьё сердце забилось от предвкушения, поднялся с места и произнёс, стараясь подражать лондонскому Холмсу (которого он никогда не видел и знал лишь по пересказам приятеля, служившего на телеграфе):
— Лука Филиппович, позвольте мне провести расследование. Улики говорят сами за себя.
Он важно прошёлся между партами, наступил на ногу здоровенному второгоднику Грише Муханову (за что получил тут же локтем в бок, но стерпел) и остановился перед партой сына городничего — Коли Копчика.
Нет, не того Копчика, о котором речь впереди. Коля Копчик был старшим братом Сени, совершенно глупым, но очень богатым и очень наглым увальнем, который платил слабым ученикам, чтобы те делали за него домашние задания.
— Вор — вы, — твёрдо сказал Аркадий, указывая пальцем. — Мотив — зависть к интеллекту Луки Филипповича. Орудие — ваши ручищи. Улика — ваш портфель оттопырен!
Коля Копчик покраснел так, что стал похож на свёклу. Вскочил, схватил Аркашу за шиворот и прорычал:
— Ты, рыжий червь! Да я тебя!
Дальнейшее произошло быстро. Портфель Коли Копчика вскрыли в присутствии инспектора. Внутри… ничего. Никакого парика. Зато в портфеле Аркадия Клюквина (кто и когда туда его подложил — тайна, покрытая мраком гимназических интриг) обнаружили парик Луки Филипповича. Рыжий, лохматый, с пятнами йода на ленте.
Аркадий понял всё мгновенно. Его подставили. Но — поздно.
Наказание было жестоким: порка розгами в актовом зале. Отец, вызванный в гимназию, слушал приговор с каменным лицом, а потом дома сказал только:
— Дурак. Но — мой сын. В следующий раз умнее будь.
Порку Аркадий запомнил на всю жизнь. Не столько боль, сколько унижение. И ещё — взгляд из-за колонны актового зала: маленький Сеня Копчик, брат Коли, улыбался во все свои щербатые зубы. Ему было десять.
Но были в гимназической жизни Аркадия и светлые пятна. Одно из них — кража бубликов.
В гимназической столовой бублики были предметом вожделения всех учеников. Казённые, твёрдые, маковые — они казались слаще мёда в холодном Кирсанове, где нормальная выпечка появлялась раз в год на ярмарке.
Однажды бублики начали пропадать. Сначала по одному, потом целыми связками. Экономка Акулина Прокофьевна плакала, повар Антон Фомич грозил утопиться в щах, а гимназическое начальство объявило: вор будет высечен при всем собрании и исключён без права восстановления.
Аркадий рвался в бой. Он просидел в засаде за грубой (кирпичной печью) три перемены подряд, весь измазавшись сажей, и выследил вора.
Вором оказался Ваня Дроздов — его лучший друг.
Аркадий застал Ваню врасплох: тот дрожащими руками засовывал в карман форменной куртки два бублика, тайком взятых из корзины на раздаче.
— Ваня… — только и сказал Аркадий.
Ваня побледнел. Сел на пол, прижав колени к подбородку, и заплакал. Не заливисто, не истерично — а тихо, по-взрослому, как плачут от безысходности.
— У нас дома, — прошептал он, — есть нечего. Мать хворая, отец год назад в Одессу уехал на заработки — и пропал. Младшие сёстры плачут от голода. Я бублики им ношу. Я знаю, что это воровство. Но я не могу иначе.
Аркадий стоял, сжимая кулаки. В душе его боролись сыщик (который должен был доложить) и друг (который не мог предать).
— Ваня, — сказал он после долгой паузы. — Съешь этот бублик сам. Сейчас же. А я придумаю что-нибудь.
И он придумал. На следующее утро Аркадий Клюквин публично, в присутствии инспектора и всей столовой, заявил:
— Я украл бублики. Ваня Дроздов пытался меня остановить. Накажите меня.
Врёт он плохо — краснел, заикался, теребил пуговицу на мундире. Но инспектор, человек неглупый, всё понял. И всё равно высек обоих. Ване — за то, что не донёс. Аркадию — за ложное признание. Бублики больше не воровали — но каждую неделю у Вани в парте стал появляться свёрток с калачом, маслом и парой сушек. Кто клал — никто не знал. Но Ваня догадывался.
С тех пор они стали не просто друзьями, а братьями. И впоследствии, когда Аркадий оказался в Петербурге без гроша, именно Ваня Дроздов, ставший помощником присяжного поверенного, дал ему кров и первую работу.
Сеня Копчик, младший отпрыск богатейшей в Кирсанове семьи (торговали лесом, спиртом и, поговаривали, чем-то ещё менее праведным), был сгустком зла в детских штанишках. На вид — ангел: кудрявый, с ямочками на щёчках, с бантиком на галстуке. Внутри — крокодил.