Владимир Кожедеев – Пляшущий сыщик (страница 1)
Владимир Кожедеев
Пляшущий сыщик
Глава 1.
В конце XIX века, а именно 14 декабря 1883 года от Рождества Христова, в туманном Петербурге, на задворках Василеостровской части, жил-был коллежский регистратор Аркадий Евграфович Клюквин. Звучит гордо? Как бы не так. Коллежский регистратор — это чин такой, что ниже его только печная заслонка да дворник без сапог. Жалованье — четырнадцать рублей в месяц, из которых восемь уходило за комнату с видом на помойку, три — на щи и кашу в трактире «Золотой карась», а остальные два с полтиной — на керосин, карандаши и ленту для бабушкиного граммофона (которого, впрочем, у него не было, но мечтателя это не смущало).
Аркадий Клюквин был человек субтильного сложения: рыжеватые бакенбарды, торчащие в разные стороны, словно они пытались сбежать от хозяина; пенсне на чёрном шнурке, вечно заедавшее левую ноздрю; и сюртук, который когда-то был зелёным, но от стирок, дождей и безысходности приобрёл оттенок дохлой лягушки. Однако в глазах Аркадия горел огонь. Не тот огонь, что топит камины, а тот, что толкает человека на подвиги, глупости и написание писем в редакцию «Петербургской газеты» под псевдонимом «Шерлок Калмыков».
Мечтал он о славе великого сыщика. Лондонский Холмс курил трубку и играл на скрипке — Аркадий курил дешёвый махорку (от которой чихал так, что стекла в комнате дребезжали) и пытался освоить губную гармошку. Увы, соседи снизу, мелкие чиновники с нежной нервной системой, трижды вызывали околоточного.
Правда, «дедукция» Клюквина давала сбои с завидной регулярностью. Однажды, прочитав свежий номер «Московского сыщика» (журнал, печатавшийся на серой бумаге с опечатками вроде «убийца был лыс, как калач»), Аркадий заметил на Невском проспекте подозрительного человека с большим свёртком. Человек крался, оглядывался, а из свёртка доносился странный, звенящий звук.
— Преступник! — прошептал Клюквин, натягивая котелок на самые глаза. — Вероятно, похищенные ценности!
Он преследовал «злодея» полчаса, петляя по Морской, Гороховой и Вознесенскому, пока не загнал его в тупик за Казанским собором. Аркадий, тяжко дыша, выхватил из кармана дамский ридикюль (это была его «тревожная сумка» с лупой, йодом и ржавым пистолетом) и рявкнул:
— Стой! Именем закона! Показывай свёрток!
Подозрительный тип оказался грузчиком Яшкой Толстопятовым, который нёс на спине концертный рояль немецкой фирмы «Бехштейн» в театр для итальянской оперы. Рояль весил шесть пудов, и Яшка нёс его добровольно и за плату. От неожиданного окрика грузчик споткнулся, уронил рояль, и инструмент с жалобным «дзынь-дзынь» покатился по лестнице, убив наповал двух бездомных собак и разбив витрину модного сапожника.
Клюквина оштрафовали на два месячных жалованья. Соседи написали очередной донос о нарушении тишины. А в канцелярии его начальник, статский советник Филимонов, сказал ему с ледяной вежливостью:
— Клюквин, если вы ещё раз поймаете рояль, я заставлю вас переписывать «Свод законов Российской империи» гусиным пером. С завязанными глазами.
С того дня Аркадий дал себе слово: либо он раскроет настоящее преступление, либо бросит сыск и уйдёт в монахи (хотя у монахов тоже, говорят, свои тайны бывают).
Накануне Рождества 1883 года Петербург затянуло туманом такой густоты, что городовые на перекрестках ощупывали носы прохожих, дабы не столкнуться лбами. Аркадий шёл по набережной Фонтанки, размышляя: стоит ли потратить последние 40 копеек на пару пирожков с ливером или же купить свечу и тайком почитать у знакомого стенографистки свежий номер «Уголовного вестника».
Вдруг прямо из полыньи, в двух шагах от него, с глухим чавканьем вылетела бутылка. Не простая — с сургучной пробкой, перевязанная бечёвкой, и с запиской внутри.
Аркадий замер. Сердце его забилось так часто, что пенсне подскочило на носу. «Это оно! — подумал он. — Знак судьбы! Не иначе, похищенная графиня или тайна иезуитов!»
Он выловил бутылку из ледяной воды собственной фуражкой (фуражка потом сохла три дня и села до размера детской шапочки) и извлёк записку. Клочок промокшей бумаги, нацарапанный углём, гласил:
«Спасите! Меня держат в подвале хлебного магазина купца Берестова на Лиговке. Запрашивают выкуп. Ноги приморожены к полу. Жизнь в опасности. Верьте и молчите. Ф.»
— Ф. — значит Фёдор? Франсуа? Фекла? — Клюквин подпрыгнул на месте от возбуждения (нервная привычка, за которую коллеги прозвали его «пляшущим сыщиком»). — Решено! Этой же ночью!
Он, недолго думая, нанял извозчика — единственного, кто согласился везти за пять копеек «до Лиговки и немного туда». Извозчик, мужик с лицом, изъеденным оспой и безысходностью, спросил:
— Барин, вы пьяны или так от природы?
— Я — сыщик! — гордо ответил Аркадий, поправив съехавшее пенсне.
— А, — протянул извозчик. — Тогда без разницы.
Хлебный магазин купца Берестова на Лиговке представлял собой мрачное двухэтажное строение, пахнущее ржаным духом, мышами и вековой грустью. Аркадий подошёл к чёрному ходу, вышиб дверь плечом (и чуть не вывихнул ключицу — дверь оказалась не заперта, просто плохо закрывалась от сквозняка) и оказался в подвале.
Подвал был царством квашеной капусты. Повсюду стояли дубовые кадки в рост человека. Квашеная капуста была повсюду — на полу, на стенах, на потолочных балках и, вероятно, в душах умерших здесь когда-то рабочих. Вонь стояла такая, что у Аркадия заслезились глаза, а усы (те самые рыжеватые бакенбарды) начали сворачиваться трубочкой.
Тут из-за крайней кадки вынырнул булочник — бородатый детина в колпаке, с руками, перепачканными тестом.
— Ты кто такой, антихрист? — заорал он, замахиваясь скалкой.
— Коллежский регистратор Клюквин! — выпалил Аркадий, демонстрируя засаленное служебное удостоверение (которое он сам себе нарисовал акварелью, ибо настоящего у него не было). — Именем закона! Где заложник?
— Какой заложник? — булочник опешил. — У нас капуста, баранки да вчерашний борщ в котле! Ты, барин, того… перегрелся на службе. Иди, выпей чего.
— Не отступлю! — Клюквин, словно ошпаренный, бросился к стенам, ощупывая бревна. — Я чувствую — здесь тайник!
Он принялся отодвигать кадки. В третьей по счёту капуста была особенно кислой — Аркадий поскользнулся на вывалившемся кочане, кубарем пролетел мимо булочника и врезался головой в стену. Стена… поддалась!
Доски разъехались. Открылся лаз. Тёмный, узкий, пахнущий плесенью и древними секретами.
— Ну, раз так… — пробормотал булочник, вытирая руки о фартук. — Ладно, барин, я пас. Мне за капусту заплатили, чтоб я молчал. А ты сам виноват.
С этими словами булочник выключил керосиновую лампу и исчез в темноте, оставив Аркадия с единственной спичкой и неистребимым оптимизмом.
Лаз вел в заброшенный склад, где когда-то хранили зерно. Сейчас там стояли пустые мешки, валялась сломанная телега и пахло крысами такой величины, что их было слышно даже без лупы.
Посреди склада, прикованный цепью к массивной дубовой балке, сидел человек. Лицо его было измазано сажей, на голове — помятый цилиндр, в зубах — соломинка для бодрости духа.
— Слава Тебе, Господи! — сказал человек. — Два дня сижу. Два дня! Холодно, хоть волком вой. Принесли бы мне, злодеи, хоть щей с горохом, нет — одну капусту и то квашеную! А вы, сударь, кто будете?
Аркадий приблизился, поднёс спичку к лицу заточенного и ахнул:
— Федька?! Федор Свистунов?! Ты?!
Федька Свистунов, известный в узких кругах картёжник и шулер с большой дороги, а также бывший однокашник Аркадия по гимназии, растянул губы в улыбке.
— Аркашка! Какими судьбами? Всё в сыщиках ходишь? — он покосился на мундир, выпачканный капустным рассолом. — Вижу, не очень удачно.
— Я тебя спасаю! — возмутился Клюквин. — Между прочим, рискуя жизнью!
— Ага, рискуя, — усмехнулся Федька. — Ты бы ещё штаны в проруби промочил. Ладно, давай эту цепь отковыривать. У тебя инструмент есть?
Аркадий полез в карманы. Извлёк: грязный платок, лупу с треснувшим стеклом, огрызок карандаша, два леденца (один прилипший к подкладке) и наполовину съеденную папиросу.
— Это что? — спросил Федька с ужасом.
— Набор сыщика-универсала! — обиделся Аркадий. — Лупа для улик, леденцы — чтоб горло не болело после сырого подвала, а карандаш — для зарисовок мест преступления.
— Ты, Аркаша, идиот, — сказал Федька ласково и с чувством. — Но другого выхода нет. Значит, так: иди наверх, найди там кузнечные клещи в кладовке булочника. Я видел. А я пока спою тебе песню про то, как меня обманул этот подлец Сеня Копчик.
— Сеня Копчик? — Аркадий замер. — Наш гимназический Сеня? Который крысу подложил?
— Тот самый, — Федька сплюнул сквозь зубы. — Он теперь не Сеня, а «влиятельный коммерсант». И это он меня сюда заточил за то, что я на картах его обыграл. Только я не играл — он сам подсунул мне краплёные карты, а потом обвинил в шулерстве. А выкуп требует — 500 рублей. У меня ни гроша.
Аркадий, вместо того чтобы бежать за клещами, сел на мешок и задумался. Пенсне снова сползло набок.
— Значит, Копчик, — пробормотал он. — Значит, первый мой серьёзный противник. Это уже не кража бубликов в гимназической столовой. Это эпопея!
— Аркашка, твою эпопею — в примус! — простонал Федька. — Сначала клещи, потом разговоры.
Аркадий, конечно, принёс клещи. Цепь сняли. Федька, потирая затекшие ноги, сказал: