Владимир Кожедеев – Петербургская тайна надворного советника. (страница 4)

Грохот оказался приставом Меркуловым — толстым, красномордым, с бакенбардами, как у жандарма. За ним стояли двое городовых с фонарями и понятые — дворник и какой-то заспанный мастеровой.

— Гринев, — сказал Меркулов, даже не поздоровавшись, — у меня ордер на обыск. Жалоба от тайного советника Шестова, что вы храните крамольную литературу и распространяете воззвания к ниспровержению самодержавия.

— Что? — Гринев сел на кровати, протирая глаза. — Какой Шестов? Пётр Алексеевич? Тот, что в Министерстве путей сообщения?

— Он самый. Вскрывайте шкафы.

Обыск длился три часа. Городовые вывернули всё: книги, бумаги, письма, даже кота согнали с газет. Ничего крамольного, разумеется, не нашли. Ни одной прокламации, ни одного нелегального издания. У Гринева была только юридическая литература, пара романов Тургенева и полное собрание сочинений Лескова, которого он обожал за язык.

Меркулов ушёл, буркнув что-то про «ложный донос». Но Гринев знал: это был не ложный донос. Это был сигнал. Шантажист, угрожавший Верховцеву, теперь наносил удар по самому Гриневу. Он показал, что у него есть связи на самом верху — тайный советник Шестов, сановник, приближённый ко двору, подписал донос на сыщика. Значит, шантажист либо сам Шестов, либо кто-то, кто имеет над Шестовым власть.

Гринев сел за стол и написал рапорт. Он изложил всё: обыск, донос, связь с вексельным делом. Он просил прокурора о защите. Но в душе понимал — прокурор не поможет. Потому что прокурор — тоже часть системы. А в системе каждый смотрит за своим креслом.

Верховцев пришёл в тот же вечер.

Он выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз: небритый, с красными глазами, от него пахло коньяком — и не первым.

— Ты видел? — спросил он, падая в кресло. — Обыск. Донос. Что дальше? Тебя уволят? Арестуют?

— Меня не за что арестовывать, — спокойно ответил Гринев, наливая чай. — А уволить — могут. Но не уволят, потому что я нужен. Пока нужен.

— Лёва, ты не понимаешь. Это не игра. Это война. У них деньги, у них власть, у них связи. А у нас что?

— У нас правда, — сказал Гринев. — И химик Линц.

Верховцев горько рассмеялся.

— Правда? Химик? Ты наивен, Лёва. Ты всегда был наивен. Думал, что если собрать улики, то преступник сам упадёт к ногам. Но так не бывает. Преступники побеждают. Потому что у них нет совести.

— У нас есть кое-что ещё, — сказал Гринев, подходя к окну. — Страх. Они боятся. Иначе зачем им обыск? Зачем донос? Если бы они были уверены в своей безнаказанности, они просто убили бы меня. Или тебя. Но они не убивают. Они пугают. Значит, боятся.

Верховцев молчал. Потом сказал тихо:

— Я вчера ходил к нотариусу. К тому, который знает про мои махинации. Хотел попросить его молчать. А он сказал, что к нему уже приходили. Двое в штатском. Предупредили: если он заговорит — его сына выгонят из кадетского корпуса. Понимаешь? Они везде. Они проникли во всё.

— Кто они?

— Не знаю. Но они среди нас. Я чувствую. Это кто-то из наших знакомых. Кто-то, кто бывает в тех же домах, кто знает нас обоих. Они знали, что ты пойдёшь к Линцу. Значит, они следили за тобой. Или за Линцем.

Гринев задумался. В самом деле — кто знал, что он отправится на Васильевский остров? Он никому не говорил. Ни Верховцеву, ни прокурору. Он просто пошёл. Но кто-то узнал. Значит, либо слежка, либо…

— Константин, — сказал он медленно, — у тебя в канцелярии есть кто-нибудь, кто мог бы… быть связан?

Верховцев побледнел.

— Ты думаешь, что среди моих людей… предатель?

— Я думаю, что предатель может быть, где угодно. Даже в сыскной полиции.

Они помолчали. Кот Василий спрыгнул с газет и потёрся о ноги Гринева. За окном стемнело. Где-то за стеной играли на гармони — «Вот мчится тройка почтовая».

— Что будем делать? — спросил Верховцев.

— Будем делать вид, что я сдаюсь, — сказал Гринев. — Я напишу рапорт о болезни. Уеду в Царское Село. Буду ждать. А ты — ты будешь жить, как ни в чём не бывало. Ходить в клуб, играть в карты, пить коньяк. И смотреть.

— Смотреть?

— Смотреть, кто обрадуется моему уходу. Кто начнёт действовать. Кто ошибётся.

— А если никто не ошибётся?

— Все ошибаются, Константин. Все. Даже самый умный преступник. Вопрос только в том, какую ошибку он совершит.

На следующий день Гринев подал рапорт о болезни. Начальство приняло его с удивлением: «Что, Гринев, сдрейфил?» Он промолчал. Собрал вещи, перевёз кота к Линцу (учёный был аллергиком, но ради друга согласился терпеть), а сам поселился на съёмной квартире в Царском Селе, под чужим именем.

Квартира была маленькой, на втором этаже, с окнами в сад. Хозяева — старики-мещане — думали, что сдают комнату петербургскому чиновнику, который лечит нервы. Гринев не разубеждал. Он сидел у окна, смотрел на желтеющие листья и ждал.

Ждать пришлось недолго.

Через три дня Верховцев прислал записку с нарочным. В записке было всего два слова: «Он объявился».

Гринев прочитал, улыбнулся и начал собираться.

Охота началась.

Параллельная история, о которой Гринев не знал, но которая имела прямое отношение к делу, разворачивалась в то же самое время в Москве.

Афанасий Петрович Тучков, тот самый племянник-картёжник, сидел в долговой яме при Таганской части уже четвёртый месяц. Яма представляла собой подвал с земляным полом, где воняло мочой и кислой капустой, а сокамерники делились на тех, кто надеялся выйти, и тех, кто уже смирился.

Афонька надеялся. У него был план.

План состоял в том, чтобы выкупить себя через дядю. Но дядя, Силантий Аверьянович, денег не давал — злился за прошлые грехи. Тогда Афонька решил действовать иначе. Он написал письмо некоему господину в Петербург, с которым познакомился в карточной игре. Господин представился как «человек, который может решать любые вопросы». Он дал Афоньке визитную карточку, где было только имя: «Александр Львович» и адрес — контора на Невском.

Афонька написал этому Александру Львовичу: «Могу дать показания о подделке векселей. Дядя не виноват, а я знаю, кто подделал. Выкупите меня из ямы, и я всё расскажу».

Ответ пришёл через неделю. В конверте были деньги — ровно столько, сколько требовалось для выкупа. И короткая записка: «Молчи. Приеду сам».

Афонька обрадовался. Он заплатил за выход, переоделся в чистое и вышел на свободу. Но на пороге тюрьмы его ждал не Александр Львович, а двое крепких молодцов в цигейковых шубах.

— Ты Тучков? — спросил один.

— Я.

— Садись в пролётку. Хозяин ждёт.

Афоньку увезли. Больше его никто не видел.

В Петербурге, в конторе на Невском проспекте, в тот же вечер состоялся разговор.

Александр Львович — высокий, сутулый, с рыжей бородкой и пенсне — сидел в кресле и слушал доклад своего помощника, господина с лицом хорька.

— Тучкова убрали, — сказал помощник. — Тело закопали в Лесном. Никто не найдёт.

— Хорошо, — ответил Александр Львович. — А что Гринев?

— Уехал в Царское Село. Болеет.

— Не верится. Гринев не из тех, кто болеет. Это игра. Он что-то задумал.

— Прикажете убрать?

Александр Львович задумался. Потом покачал головой.

— Нет. Пока нет. Гринев — фигура публичная. Если он исчезнет, начнут копать. А нам это не нужно. Лучше надавить на Верховцева ещё раз. Пусть тот уговорит Гринева отказаться от дела. Если не уговорит — пустим слух, что Верховцев украл доверительные суммы. Его посадят, и Гринев будет молчать, чтобы не навредить другу.

— А если не замолчит?

— Замолчит. У Гринева есть слабость. Он предан друзьям. Этим мы и воспользуемся.

Помощник ушёл. Александр Львович подошёл к окну. На Невском горели фонари, ехали экипажи, шли люди. Никто из них не знал, что в конторе на третьем этаже сидит человек, от которого зависит судьба многих.

Он снял пенсне, протёр стёкла и усмехнулся.

«Гринев, Гринев, — подумал он. — Ты хороший сыщик. Но ты играешь по правилам. А я — нет. И потому я выиграю».

Вернувшись в Петербург через неделю, Гринев первым делом отправился к Линцу. Учёный встретил его в переднике, перепачканном чем-то зелёным,

— Твой Васька сожрал моего тритона, — мрачно сказал Линц. — Я его три года растил.