Владимир Кожедеев – Петербургская тайна надворного советника. (страница 5)

— Тритоны — дело наживное, — ответил Гринев, снимая пальто. — Что по чернилам?

— Я сделал полный анализ. Вот, смотри.

Линц подвёл его к столу, где под микроскопом лежал кусочек бумаги с подписью.

— Чернила не просто «вечные». Они имеют уникальный состав: соотношение железного купороса к дубильной кислоте — один к трём. Такое соотношение использовала только одна фабрика — «Товарищество Крестовниковых» в Казани. И только с сентября 1891 года. В 1889-м таких чернил в природе не существовало.

— Это доказывает подлог?

— Это доказывает, что подписи сделаны не в 1889-м. А когда именно — я не могу сказать. Но я могу сказать другое: тот, кто их делал, был профессионалом. Он не просто подделал подпись — он имитировал нажим, угол, даже росчерк. Это делал не дилетант. Это делал человек, который имел перед глазами оригинал и много тренировался.

— Или который имел доступ к типографскому оборудованию, — добавил Гринев.

— Возможно. Но для этого нужно быть… ну, не простым жуликом.

Гринев взял лупу и сам посмотрел на подпись. Буквы плыли перед глазами, но он всё равно смотрел. Искал то, что упустил. И нашёл.

— Эдуард, — сказал он. — Посмотри сюда. В конце подписи — маленькая точка. Не от пера. Похоже на след от иглы.

Линц прильнул к микроскопу.

— Чёрт возьми! Ты прав. Это след от циркуля. Кто-то переводил подпись через копирку, обводя иглой. Значит, оригинал существовал. Они не рисовали подпись с нуля — они переводили её с другого документа. То есть у них был подлинный вексель Тучкова, и они просто скопировали подпись.

— А потом уничтожили оригинал, — закончил Гринев. — И подсунули подделку. Но откуда у них взялся оригинальный вексель Тучкова?

— Ты думаешь, что сам Тучков…?

— Нет. Тучков честен. Но кто-то из его окружения. Племянник, например. Или приказчик. Или… кто-то, кто имел доступ к его конторе.

Гринев задумался. Потом достал записную книжку и написал список:

Афанасий Тучков (племянник) — картёжник, пьяница, мог продать образец.

Приказчик в лавке — Кузьма Ермолаев, работает 10 лет, без замечаний.

Дворецкий Тучкова — Герасим, старик, верный, но вдруг?

Шестов? Связь?

Он перечитал список и вздохнул. Слишком много подозреваемых. И слишком мало времени.

В тот же вечер Верховцев пришёл снова. На этот раз он был не один — с ним пришёл господин в чёрном сюртуке, с бледным лицом и бегающими глазами.

— Лёва, — сказал Верховцев, — это господин Стеклов. Он служит в канцелярии прокурора. Ему есть что сказать.

Стеклов нервно оглянулся, потом заговорил шёпотом:

— Я знаю, кто шантажирует Константина Петровича. Это не один человек. Это группа. В неё входят чиновники судебного ведомства, два купца и один очень высокий сановник. Я не могу назвать имя. Боюсь.

— Боитесь чего? — спросил Гринев.

— Боюсь, что меня убьют. Как убили того студента, который вёз письма.

— Какого студента?

Стеклов побледнел ещё больше.

— А вы не знаете? В Москве, в Лесном, нашли труп. Молодой человек, задушен. При нём — письма к вашему другу, к Константину Петровичу. Письма, в которых он обещал рассказать про подделку векселей. Убийство замяли. Но я знаю.

Гринев переглянулся с Верховцевым. Тот был бел как полотно.

— Константин, — медленно сказал Гринев, — кто этот студент?

— Я не знаю никакого студента, — прошептал Верховцев. — Клянусь.

— Но письма были к вам.

— Значит, кто-то писал от моего имени. Или… или это ловушка.

Стеклов встал.

— Я всё сказал. Дальше сами. Меня здесь не было.

Он вышел, даже не попрощавшись. Гринев долго смотрел ему вслед.

— Константин, — сказал он наконец, — нам нужно ехать в Москву.

— Зачем?

— Смотреть труп. Если он действительно существует, там могут быть следы. А если нет — значит, Стеклов водит нас за нос.

— А если Стеклов — один из них?

— Тогда он ошибся, назвав себя. Потому что теперь мы знаем его лицо.

Гринев подошёл к карте на стене. Москва. Лесной. Труп студента. Письма, которых не должно было быть. И где-то там, в тени, прятался главный заговорщик — тот, кто боялся правды больше, чем смерти.

«Охота продолжается», — подумал Гринев и начал собираться в дорогу.

Глава 3. Возникшие проблемы и новый план.

Третью неделю сентября 1892 года Петербург заливали дожди. Не обычные осенние, а какие-то злые, косые, хлеставшие в окна с такой силой, будто сам Господь решил смыть с лица земли всю нечисть, что скопилась в столице. Вода стояла в канавах по колено, извозчики драли втрое, а на углах горели костры — грелись городовые, замотанные в дождевики до бровей.

Гринев стоял у окна своей квартиры на Малой Московской и смотрел на мокрые крыши. За спиной на столе дымился остывший чай. Кот Василий спал, свернувшись клубком на кипе «Правительственного вестника», и даже во сне его усы подрагивали — чуял мышь в подполе.

Прошло десять дней с того момента, как Гринев вернулся из Царского Села. Десять дней, которые изменили всё.

Во-первых, его перестали пускать в архивы. Просто так, без объяснения причин. Приходишь в департамент — и чиновник, который ещё месяц назад кланялся и подавал стул, теперь смотрит сквозь пальцы и говорит: «Извините, надворный советник, но без особого распоряжения…». А особого распоряжения нет и не будет. Кто-то поставил запрет — негласный, но железный.

Во-вторых, свидетели. Те самые, которые готовы были давать показания о подделке векселей, вдруг заболели, уехали, забыли. Один мелкий маклер, торговавший на бирже, которого Гринев нашёл через знакомых, пришёл в ужас, когда увидел сыщика: «Не знаю ничего, не помню ничего, у меня мать больна, уезжаю в Киев». И уехал — на следующий же день. Другой — приказчик Тучкова, Кузьма Ермолаев — просто исчез. Испарился. Дверь в его каморку была открыта, на столе стояла недопитая кружка кваса, а на полу валялся окурок «Беломора» — того самого, что курил когда-то чистильщик сапог у графа Шереметева.

Гринев поднял окурок, положил в конверт и пометил: «Связь? Или совпадение?»

В-третьих — экипаж.

Это случилось на Литейном проспекте, когда Гринев возвращался от нотариуса. Он переходил улицу, посмотрел налево — никого, направо — пусто. И вдруг из переулка вылетела пролётка, запряжённая парой, на полном скаку. Кучер — в чёрном картузе, лицо скрыто — даже не думал тормозить. Гринев отпрыгнул в последний момент, зацепился сапогом за рельс конки и упал, больно ударившись плечом о мостовую. Пролётка пронеслась в двух вершках от его головы. На мгновение он увидел лицо человека в пролётке — белое, с рыжими усами, похожее на маску. И больше ничего.

— Убьют ведь, барин, — сказал прохожий, помогая ему встать. — Убьют. Не ровен час.

Гринев отряхнул шинель. Рукав был порван, колено саднило. Он посмотрел вслед уносившейся пролётке и тихо сказал:

— Не убьют. Не посмеют.

Но в душе он не был уверен.

Главной проблемой был Верховцев.

Друг изменился до неузнаваемости. Тот блестящий адвокат, который мог часами распинаться в суде, убеждая присяжных в невиновности самого отъявленного мошенника, теперь сидел дома, никуда не выходил, не брился, не менял рубашек. От него пахло застоявшимся потом и дешёвым коньяком — тем самым, которым торгуют в ренсковых погребах по сорок копеек за бутылку.

— Константин, ты погубишь себя, — сказал Гринев, застав его в очередной раз в полумраке кабинета, где шторы были задёрнуты, а на столе среди бумаг стояли три пустые бутылки. — Что с тобой?

— Что со мной? — Верховцев поднял голову. Глаза его были красными, безумными. — А ты не знаешь? Мне прислали новое письмо. Вчера. Вот, читай.

Он бросил на стол лист бумаги. Гринев развернул. Тот же почерк, та же каллиграфия, та же гербовая бумага фабрики Варгуниных.

«Константин Петрович.

Вы не выполнили наше условие. Гринев продолжает расследование. Мы даём вам последний шанс — три дня. Если за это время Гринев не напишет рапорт об отказе от дела, мы передаём все документы прокурору.