Владимир Кожедеев – Петербургская тайна надворного советника. (страница 6)

Кроме того, мы решили, что вы должны доказать свою лояльность. В четверг, ровно в полдень, вы придёте в контору на Невском, 47, и оставите там расписку, что подтверждаете подлинность векселей. Если вы не сделаете этого, ваша дочь, которая учится в Смольном институте, будет исключена с волчьим билетом. Её репутация будет уничтожена. Навсегда.

Выбирайте. Семья или карьера?»

Гринев дочитал и положил письмо на стол. В груди у него закипела холодная ярость. Дочь Верховцева, Лиза, была для него святая святых — шестнадцатилетняя девочка, умница, красавица, единственная отрада после развода с женой. Верховцев души в ней не чаял, платил за обучение последние деньги, ездил к ней каждое воскресенье. И теперь этот негодяй, этот трус, этот… Гринев не мог подобрать слова, потому что русский язык не содержал достаточно грязных ругательств для такого подлеца.

— Ты понимаешь, Лёва? — прошептал Верховцев. — Они тронут Лизу. Мою Лизу. Я не переживу.

— Не тронут, — твёрдо сказал Гринев. — Я не позволю.

— А что ты сделаешь? Ты один. Против них. А их — целая организация. Я выяснил. Стеклов, который приходил к нам, — он исчез. Пропал. Говорят, уволен за растрату. Но я знаю, что его просто убрали. Как того студента в Москве. Как Кузьму Ермолаева.

— Откуда ты знаешь про Ермолаева?

— Мне сказали. Вчера звонили по телефону. Голос был изменён, но слова я запомнил: «Ваш приказчик не вернётся. Скоро вы тоже исчезнете, если не будете послушны». Понимаешь? Они звонят мне домой. Они знают мой номер. Они знают всё.

Верховцев закрыл лицо руками и заплакал — тихо, по-бабьи, всхлипывая. Гринев никогда не видел его плачущим. Даже когда они на третьем курсе проиграли в карты сто рублей и должны были расплачиваться — Верховцев тогда не плакал. Он продал отцовские часы, но не заплакал.

А теперь плакал.

Гринев сел рядом, положил руку ему на плечо.

— Константин, слушай меня. У нас есть три дня. Я придумал план. Но для этого ты должен взять себя в руки. Понял? Ты должен быть сильным. Ради Лизы.

Верховцев поднял голову. В его глазах мелькнула искра — слабая, но живая.

— Какой план?

План родился не сразу. Три ночи Гринев не спал, ворочаясь на жёсткой койке, которую ему постелил Линц в своей лаборатории. Учёный, скрепя сердце, согласился приютить друга — место было тесное, пахло химикатами, кот Васька шипел на реторты, но другого выхода не было.

— Ты можешь переодеться моим помощником, — предложил Линц на второй день. — У меня есть старый халат и очки без диоптрий. Наденешь бороду — никто не узнает.

— А где я буду жить?

— Здесь. Я поставлю тебе раскладушку между сушильным шкафом и столом с пробирками. Правда, там течёт крыша, и по ночам скребутся крысы. Но ты сыщик, ты не боишься.

Гринев усмехнулся. Крыс он боялся — с детства, ещё с тех пор, как в сарае его деда в Симбирске огромная крыса прыгнула ему на лицо. Но он не признался.

Идея плана пришла утром третьего дня, когда Гринев пил чай с баранками и читал «Московские ведомости». В газете была заметка о том, как в Нижнем Новгороде мошенники обманули купца, подослав к нему фальшивого пристава. Гринев отложил газету и задумался. Подослать. Фальшивого. Почему бы и нет?

— Эдуард, — сказал он, входя в комнату, где Линц возился с какой-то зелёной жидкостью. — А что, если мы пустим слух, что я передал все улики и записку шантажиста доверенному лицу? Названому. Скажем, купцу Тучкову.

— Зачем? — не понял Линц.

— Затем, что шантажист — или его люди — захотят перехватить улики. Им нужно либо украсть их, либо уничтожить. А для этого они должны встретиться с Тучковым. И мы устроим засаду.

— А кто будет Тучковым? Настоящий? Он же старик, испугается.

— Нет. Мы наймём актёра. Или… — Гринев задумался. — У меня есть знакомый унтер-офицер. Отставной. Звать Антип Фомич Шитов. Он служил в жандармерии, вышел в отставку после ранения. Человек надёжный, крепкий, не трус. Он сыграет купца.

— А если его убьют?

— Не убьют. Мы будем рядом.

Линц помолчал, потом сказал:

— Ты безумен, Лев. Это не план, это авантюра.

— Лучшая авантюра — та, которая приносит победу, — ответил Гринев.

На следующий день Гринев начал готовить почву.

Первым делом он написал рапорт о «тяжёлой болезни» — нервное истощение, предписание врачей, срочный отдых в Царском Селе. Рапорт приняли с заметным облегчением. Начальник сыскной полиции Барабанов даже прослезился — то ли от радости, что избавился от «гробари», то ли от огорчения, что теряет лучшего сыщика.

— Езжай, Лев Арсеньевич, — сказал он, похлопывая Гринева по плечу. — Поправляйся. А дела твои мы кому другому передадим. Найдём кому.

Гринев знал, что «кому другому» — это Меркулов, тот самый, который проводил обыск. Значит, враги уже в полиции. Он не подал виду.

Вторым делом он встретился с Антипом Фомичом Шитовым.

Шитов жил на Петроградской стороне, в крошечной комнатушке при церкви Святого Матфея, где работал сторожем. Это был коренастый мужик лет пятидесяти, с седыми усами и рубцом на лбу — след от сабельного удара в русско-турецкую войну. Он ходил с палкой, но не потому, что хромал, а потому, что в палке был спрятан стилет — привычка, оставшаяся со службы.

— Здорово, Антип, — сказал Гринев, входя в сторожку. — Дело есть.

— Для тебя, Лев Арсеньевич, всё что хошь, — ответил Шитов, вытирая руки о фартук. — Опять убивец какой?

— Не убивец. Игра. Ты должен сыграть роль купца. Важного, богатого. С бородой, в шубе, с пафосом.

— А стрелять можно?

— Только в крайнем случае.

— Ну, крайний — он всегда наступает, когда его не ждёшь, — философски заметил Шитов. — Я согласный.

Но план едва не рухнул на второй день подготовки из-за совершенно неожиданного обстоятельства — скандала в семействе Тучкова.

Силантий Аверьянович Тучков, узнав о затее Гринева (а тот счёл нужным посвятить купца в общих чертах, чтобы заручиться его помощью), пришёл в ярость.

— Ты что, батенька, с ума сошёл? — гремел он в своей гостиной, потрясая кулаками. — Моё имя — подставлять под удар? А если эти ироды узнают, что я с тобой заодно? Они же меня убьют! И семью мою порешат!

— Силантий Аверьянович, — пытался урезонить его Гринев, — никто не узнает. Мы будем действовать тайно.

— Тайно! — купец аж закашлялся от возмущения. — В полиции-то? Где у вас, как у решета, дыра на дыре? Да у вас каждый второй — стукач! А каждый третий — вор! Я не позволю!

И тут в разговор вмешалась Аграфена Петровна, супруга Тучкова — женщина властная, с лицом римского патриция и характером бульдога. Она сидела в углу, вязала шерстяной носок и до этого момента молчала. А теперь отложила спицы.

— Силантий, замолкни, — сказала она таким голосом, что купец мгновенно заткнулся. — Лев Арсеньевич, вы простите моего благоверного. Он баба, а не мужик. Тряпка. Я сама с вами пойду.

Гринев опешил.

— Как это — пойдёте?

— А так. Вместо него. Я купчиха, меня никто не заподозрит. А если что — я сама этим мерзавцам глаза выцарапаю. У меня когти, знаете ли.

И она продемонстрировала ногти — длинные, острые, покрытые красным лаком.

Тучков застонал, схватился за сердце и вышел из комнаты. А Гринев задумался. Идея была безумной, но в ней был свой резон. Кто заподозрит женщину? Кто станет стрелять в купчиху? И потом — Аграфена Петровна была не просто купчихой, она была дочерью екатеринбургского золотопромышленника, человека, который, по слухам, собственноручно застрелил двух грабителей, напавших на его караван. Характер передался по наследству.

— Хорошо, — сказал Гринев. — Вы пойдёте. Но вы должны делать всё, что я скажу. Без самодеятельности.

— Обижаете, Лев Арсеньевич, — усмехнулась Аграфена Петровна. — Я самодеятельность уважаю, но в театре. А здесь — дело жизни и смерти. Я понятливая.

В тот же день случилась ещё одна беда — ссора Гринева с Линцем.

Учёный был человеком нервным, склонным к ипохондрии. Запах химикатов, постоянное присутствие кота (который продолжал охотиться на лабораторных мышей и однажды разбил колбу с азотной кислотой), а главное — постоянный страх разоблачения довели его до исступления.

— Лев, я больше не могу! — закричал он в пятницу вечером, швыряя на пол ступку с пестиком. — Ты живёшь у меня уже неделю! Твои носки воняют! Твой кот сожрал второго тритона! И вообще — меня могут арестовать за укрывательство!

— Эдуард, успокойся, — сказал Гринев, хотя сам был на пределе. — Осталось два дня. Потом всё кончится.

— Не кончится! Ты сам знаешь, что не кончится! Ты влез в осиное гнездо! Эти люди не остановятся, пока ты не сгниешь в тюрьме или в могиле! Я не хочу быть твоим сообщником!

Линц выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Гринев остался один. Он сел на раскладушку, обхватил голову руками. Мысли метались. Если Линц откажется помогать — всё пропало. Без химика, без его знаний, без его лаборатории — никакой экспертизы, никаких улик. Голый сыщик против организации.

Через час Линц вернулся. Он был бледен, но спокоен.

— Извини, — сказал он. — Я погорячился. Просто… я боюсь. Я всегда боялся. Это моё проклятие.

— Я тоже боюсь, — признался Гринев. — Но страх — не повод отступать.