Владимир Кожедеев – Петербургская тайна надворного советника. (страница 3)

Гринев встал, подошёл к окну. На улице моросил дождь. Фонарщики уже зажигали газовые рожки, и жёлтый свет дрожал в лужах.

— Константин, — сказал он, не оборачиваясь, — ты мой друг. Это правда. Но я не брошу дело. Не потому, что мне жаль купцов. А потому, что тот, кто пишет такие письма, не остановится на одном шантаже. Он убьёт, если понадобится. И он убьёт тебя, когда ты станешь ему не нужен.

Верховцев закрыл лицо руками.

— Что же мне делать?

Гринев повернулся. В его глазах была та холодная сталь, которую так боялись в участке.

— Ты будешь делать вид, что уговариваешь меня. А я буду делать вид, что не поддаюсь. И посмотрим, кто ошибётся в своих расчётах.

— А если они узнают?

— Они уже знают больше, чем должны, — сказал Гринев, беря со стола записку. — Значит, они среди нас. И мы их найдём.

За окном, в тёмной воде канала, отражался жёлтый фонарь. Где-то вдалеке прокричал извозчик. Сырая петербургская ночь наступала, и Гринев знал — эта ночь будет длинной.

Глава 2. Решение проблемы, помощь друга и шантаж.

Решение пришло к Гриневу не в кабинете и не за письменным столом, а в бане.

Это была его странная привычка — париться по субботам в старых банях на Дегтярной улице, где собирался простой народ: извозчики, мелкие лавочники, отставные солдаты. Здесь, в клубах пара, когда тело плавилось от жара, а потом ныряло в ледяную купель, мысли становились кристально чистыми. Гринев считал, что в бане исчезает ложь — люди без мундиров, без нашивок, без притворства. И он сам сбрасывал с себя чин надворного советника и становился просто Львом, мужиком с негнущимся от старых ран телом.

В тот вечер, после визита Верховцева, он сидел на верхнем полке, хлестал себя берёзовым веником и думал. Вексельное дело, которое он вёл по поручению прокурора, было странным. Слишком странным. Три купца — Тучков, Березин, Смирнов — известные люди, не из последних. У каждого лавки в Гостином дворе, у каждого дом, семья, прислуга. И вдруг — поддельные векселя? Зачем? Тучков, правда, недавно понёс убытки из-за пожара на фабрике, но сто двадцать тысяч — не те деньги, ради которых он стал бы рисковать репутацией.

Нет, здесь что-то другое. Кто-то подставил купцов. Кто-то, кто умеет подделывать подписи так, что даже эксперты разводят руками. И этот кто-то теперь шантажирует Верховцева, чтобы Гринев бросил дело. Значит, шантажист боится. Боится, что Гринев докопается до истины.

— Эй, барин, — окликнул его голос снизу. — Слезай, угоришь.

Гринев очнулся. Внизу стоял банщик Егорыч — кряжистый мужик с седой бородой и татуировкой на груди: «Не забуду мать родную».

— Думаешь, Егорыч, — сказал Гринев, спускаясь, — отчего люди воруют?

— От глупости, — ответил банщик, плеснув ковш воды на каменку. — Или от жадности. А ты, барин, не воруй. У тебя глаза честные.

Гринев усмехнулся. Глаза честные — это хорошо. Но мало.

На следующий день, в понедельник, Гринев отправился к Тучкову.

Силантий Аверьянович Тучков жил на Литейном проспекте, в собственном особняке с колоннами. Купец был из старообрядцев, борода лопатой, подрясник, говорит в нос и крестится двумя перстами. Гринев знал, что такие люди — крепкие, въедливые, честные до скупости. Они не подписывают то, чего не читают, и не дают в долг без расписки.

Тучков встретил его в кабинете, пахнущем кожей и табаком. На столе лежали те самые векселя — три листа гербовой бумаги, каждый на сорок тысяч.

— Смотри, Лев Арсеньевич, — сказал купец, тыча пальцем в подпись. — Вот это моя рука? Похоже. Глаз не отличит. Но я не подписывал. Ей-богу, не подписывал. Я того дня у тёщи на именинах был, тридцать человек свидетелей. А вексель датирован этим числом.

— Я верю вам, Силантий Аверьянович, — сказал Гринев. — Но вера — не улика. Мне нужно, чтобы вы вспомнили всё, что было в те дни. Кто приходил к вам? Кто мог видеть вашу подпись? Кто мог взять образец?

Тучков задумался. Потом щёлкнул пальцами.

— Был один. Племянник мой, Афонька. Афанасий Петрович Тучков. Он приезжал из Москвы, гостил неделю. Пьяница, картёжник, я его выгнал. Он видел, как я подписывал договор с подрядчиком. Смотрел прямо через плечо. И потом — у меня пропала папка с бланками. Я думал, затерялась. А теперь думаю — Афонька уволок.

— Где он сейчас?

— В Москве, сказывают, в долговой яме сидит. Но оттуда, Лев Арсеньевич, тоже можно письма писать и заговоры строить.

Гринев записал имя. Племянник-картёжник — хорошая ниточка. Но не главная. Картёжник не сможет сделать чернила, которые вводит в заблуждение экспертов. Для этого нужен химик.

И Гринев подумал о Линце.

Эдуард Фёдорович Линц был одним из тех людей, кого природа щедро одарила талантами и скупо — удачей. Выпускник Дерптского университета, ученик самого Менделеева, он защитил диссертацию по химии сложных эфиров и считался восходящей звездой российской науки. Но звезда погасла быстро: Линц женился на актрисе, та промотала его наследство и сбежала с поручиком, оставив учёного с кучей долгов и испорченной репутацией. Академия наук от него отвернулась, кафедру не дали, и Линц зарабатывал частными уроками, химическими анализами для фабрик и — иногда — экспертизами для полиции.

Гринев познакомился с ним лет за пять до того, когда Линца обвинили в подделке рецептов (кто-то подставил, подсунув фальшивую накладную на аптечные товары). Гринев тогда только начинал, но сразу понял, что учёный не виновен — почерк на накладной не совпадал с почерком Линца даже визуально, а эксперты почему-то этого не видели. Он добился пересмотра дела, и Линца оправдали. С тех пор они стали друзьями — сыщик и химик, два одиночества, которые понимали друг друга с полуслова.

Лаборатория Линца находилась на Васильевском острове, в Тучковом переулке, в полуподвальном помещении, где вечно пахло серой, аммиаком и ещё чем-то жжёным. Стёкла колб тускло блестели в свете керосиновой лампы, а на полках в банках с надписями «Яд» хранились вещества, названия которых Гринев даже не пытался запомнить.

— Лев, голубчик, — сказал Линц, когда Гринев вошёл, снимая пальто. — Ты вовремя. Я тут варил мыло для знакомой аптекарши, получилась мерзость, но зато я открыл новый способ очистки глицерина. Впрочем, тебе это неинтересно. Что у тебя?

Гринев положил на стол векселя — копии, разумеется, подлинники хранились у прокурора.

— Чернила, Эдуард. Мне нужно знать, когда они были сделаны.

Линц надел очки — старомодные, в железной оправе, — и склонился над бумагой. Он долго водил по ней лупой, потом выдвинул ящик стола, достал микроскоп — немецкий, фирмы «Карл Цейсс», драгоценность, которую он берёг пуще глаза.

— Чёрт, — сказал он через минуту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Что?

— Чернила, мой друг, называются «вечными». Состав: железный купорос, дубильная кислота, немного индиго для цвета. Такие чернила не выцветают, не смываются, не поддаются травлению. Они вошли в моду года три назад. Но самое интересное — в этих чернилах есть примесь анилинового красителя, который начали добавлять на фабрике братьев Крестовниковых только в конце 1890 года. А векселя датированы 1889-м.

— То есть?

Линц поднял голову. В его глазах блеснул азарт — тот самый, который появляется у учёного, когда он понимает, что стоит на пороге открытия.

— То есть, Лев, эти чернила не могли быть использованы в 1889 году, потому что их тогда не существовало. Подписи сделаны не раньше 1891 года. А скорее всего — в этом году. Это железная улика.

Гринев молчал. Железная улика. Но железо можно сломать. Если прокурор захочет.

На следующий день Гринев отправился к прокурору судебной палаты, действительному статскому советнику Павлу Никитичу Заборовскому.

Заборовский был человеком старым, опытным и хитрым. Он носил пенсне, говорил шепотом и всегда слушал больше, чем говорил. В судейских кругах его побаивались — ходили слухи, что он знает обо всех всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто берёт взятки. Но при этом Заборовский никогда не использовал эти знания во вред — только на пользу. Или так он сам считал.

Гринев вошёл в кабинет, доложил о находке Линца. Заборовский долго рассматривал векселя, вертел их так и сяк, потом положил на стол и снял пенсне.

— Хорошая работа, Гринев, — сказал он. — Я доложу министру. Но есть одна загвоздка.

— Какая?

— Эксперт, который смотрел эти векселя в прошлом месяце, — профессор Саламатов из университета — дал заключение, что подписи подлинные. Он ссылался на… как это называется… на микрографию. Теперь вы говорите, что он ошибся. А Саламатов — человек с весом. Мне придётся назначить повторную экспертизу. Это время.

— Сколько?

— Недели две. А лучше три. Вы пока соберите другие доказательства. И следите за собой, Гринев. Дело пахнет большими деньгами. А где большие деньги, там и большие неприятности.

Гринев вышел от прокурора в приподнятом настроении. Сказать по правде, он ожидал, что Заборовский будет отмахиваться, тянуть, хоронить дело. А тут — почти поддержка. «Следите за собой», — сказал прокурор. Гринев усмехнулся: за собой он следил всегда. На то он и сыщик.

Но он ошибался.

Наутро его разбудил грохот в дверь.

Квартира Гринева находилась в доходном доме на Малой Московской, в четырёх комнатах, которые он снимал у вдовы полковника — сухопарой старухи, вечно нюхавшей табак. Комнаты были тесными, заставленными книжными шкафами и папками с делами. Гринев жил один, не считая старого кота Василия, который спал на кипе газет и ловил мышей с философским спокойствием.